Дарья Работкина (фото: tatarstan-symphony.com)

«Я НЕ ФЕМИНИСТКА»

— Дарья, не удержусь от соблазна выразить удивление откровенно мужским типом предстоящей программы. Не всякий мужчина-пианист сыграет за один вечер три таких блокбастера, как фортепианный концерт Равеля соль мажор, Четвертый — Рахманинова, да еще и «Рапсодию в стиле блюз» Гершвина.

— Ну, к феминизму это, конечно, никакого отношения не имеет. Я не феминистка. И не вполне согласна с тем, когда люди после концерта говорят: «Как же так, вы такая хрупкая, а у вас такой большой звук?!» Дело не во внешних параметрах, а в технике, в ощущении готовности к крупной форме, и, конечно, в том контакте с партнерами, со сценой и с публикой, на который каждый раз настраиваешься заново. Конечно, определенную роль в программах такого рода играет конкурсный опыт пианиста или пианистки. И я, например, как человек, участвовавший в разных международных конкурсах, всегда наблюдала, как, впрочем, наблюдаю и концертную, ситуации с точки зрения впечатления, производимого женщинами. Знаете, опыт таких пианисток, как Ольга Керн (первая женщина-победительница конкурса Клиберна в Форт-Уорте, 2001 год— прим. ред.) или Валентина Лисица (одна из самых известных на сегодня исполнительниц концертов Рахманинова в международном фестивальном формате— прим. ред.), вселяет соображение, что в современном пианизме нет ограничений, идущих от пола или от хрупких внешних данных исполнительницы. Да даже от размера руки. Внешние параметры — не главное...

— Простите, что перебиваю, но у Равеля был настолько маленький рост, значит, и рука, что в годы Первой мировой его не взяли ни в один род войск, правда, сжалившись, все же определили в автомобильный дивизион. А у Рахманинова были и рост, слава богу, и ручищи: спокойно брал квинту через октаву. И оба были концертирующими пианистами, играли свои произведения, в том числе и фортепианные концерты. Да и Гершвин, есть свидетельства, играл свою Вторую рапсодию с бостонским оркестром Кусевицкого. То есть в каждом из нотных текстов все же просматривается ... разная физика их авторов.

— Да, безусловно. Но просматривается и кое-что еще. Мало того, что все три композитора примерно ровесники, Равель и Гершвин умерли в одном году — в 1937-м, Рахманинов был неcколькими годами старше Равеля, которого он лишь на 6 лет пережил. В эту программу собраны и сочинения-ровесники: Рапсодия Гершвина — это 1924-й год, Четвертый концерт Рахманинова — это 1926 год, ну и соль-мажорный концерт Равеля — 1930 год. С одной стороны, речь идет о произведениях того времени, когда все эти люди знали друг друга и даже влияли друг на друга. Например, когда Гершвин, приехав во Францию, попросился к Равелю в ученики, тот ему отказал, помните, какими словами: «Лучше вы останетесь первым Гершвином, чем станете вторым Равелем!» Понятно, что и Рахманинов тоже находился в их общем поле зрения.

С другой стороны, известно, что материал, например, Четвертого концерта Рахманинов начал сочинять в 1914 году, на что указывает прямая цитата из его Этюда-картины op. 33 №3, использованная во второй части Концерта. То есть информация, предлагаемая самим текстом этого Концерта, как бы затрагивает начало Первой мировой войны. Но третья редакция этого же Концерта, а я играю как раз ее, была сделана Рахманиновым в 1941 году, то есть уже во время Второй мировой войны. Получается неожиданная историческая ретро- и перспектива, которая мне кажется созвучной каким-то тревожным ощущениям нашего времени. (Тема Первой мировой войны резонирует и со многими международными музыкальными акциями нынешнего года. В частности ей был посвящен недавно завершившийя фестиваль в Зальцбурге, и даже на днях открывшийся в Петербурге фестиваль Earlymusic— прим. ред.).

Знаете, вообще при составлении программ мне интереснее всего находить то актуальное, что всегда содержит музыка независимо от времени ее создания. Одну из моих прошлогодних программ, например, я начинала ренессансной пьесой Джона Доуленда «Текут мои слезы», написанной вообще-то для лютни и голоса, потом — клавесинные пьесы Куперена и Итальянский концерт Баха; а во второй части сочетала это с пьесами из Равеля, Прокофьева и Работкина. На подобные вещи я иду, потому что с радостью обнаруживаю: да, музыкальный язык меняется, но эмоции людей разных эпох всегда примерно одни и те же.

«К КАЗАНСКОМУ КОНЦЕРТУ ИЗУЧАЛА АВТОРСКОЕ ИСПОЛНЕНИЕ
ЧЕТВЕРТОГО КОНЦЕРТА РАХМАНИНОВА»

— У кого и где вы научились так замечательно мыслить?

— В казанской cредней специальной музыкальной школе моим педагогом была прекрасная Нора Семеновна Казачкова. А в консерватории я занималась у родителей — Сергея Николаевича Работкина и Гузель Кабировны Абдуллиной. Получая в Казани бакалавриат, параллельно занималась в Маннес-колледж в Нью-Йорке с Владимиром Фельцманом (известный пианист, сын композитора Оскара Фельцмана, эмигрировал в США в 1987 году— прим. ред.), у него я закончила бакалавриат и магистратру. А потом три года училась в докторантуре Школы Истман в Рочестере, там со мною занималась замечательная Наталья Антонова, в свое время профессор Петербургской консерватории. Насчет составления программ, конечно, мой кругозор очень расширил Владимир Фельцман — замечательный пианист, который выступает по всему миру с уникальным порой репертуаром...

— Помню, в конце 1990-х в Москве в Большом зале консерватории он играл в один вечер два тома «Хорошо темперированного клавира» Баха. Да как! Время буквально просвистело: столько смыслов было открыто в, казалось бы, хрестоматийных баховских прелюдиях и фугах...

— Стоит вспомнить и баховские «Гольдберг-вариации» в его потрясающем исполнении. А насчет программ, конечно, составляя их, и книги читаю, но еще больше слушаю разные записи. К казанскому концерту, в частности, изучала авторское исполнение Четвертого концерта Рахманинова...

— ... с Филадельфийским симфоническим под управлением Юджина Орманди. Есть такое, декабрь 1941 года, я тоже послушала в сети. И раз уж мы вернулись к Рахманинову, какое у вас чувство, по-прежнему ли актуален разговор о русской школе концертного пианизма?

— Сложный вопрос. Истоки советской школы пианизма начинаются в далеком прошлом, когда русская фортепианная традиция формировалась под разными углами влияния, шедшего в Россию из Европы. Например, итальянская опера в творчестве Глинки и Чайковского или использование полифонических форм, столь развитых уже в немецкой музыке. И если задуматься о русской традиции, в ней вообще очень трудно отделить композиторское от исполнительского. Достаточно вспомнить тех же Скрябина с Рахманиновым. Спустя поколение дореволюционную традицию уже развивали школы Игумнова, Гольденвейзера, Нейгауза. Сейчас, как мне кажется, реакция публики на российского пианиста везде немного автоматическая: это готовность к особому качеству исполнения, к богатой окраске звука и (тут, считаю, внесли негативную лепту конкурсы) к особой спортивности. Не буду лукавить: спортивный элемент сейчас действительно перевешивает внимание к звуковому разнообразию, а пришедшая в пианизм мода на аутентичный стиль провоцирует в исполнителях большую склонность к стандарту, нежели отклонение от этого стандарта. Конечно, молодым пианистам приходится участвовать в конкурсах, чтобы привлечь внимание к себе, хотя есть и иные пути — к примеру, через летние фестивали, на которых устанавливаются столь необходимые связи в нашей профессии.

НУЖНО ПРИДУМЫВАТЬ НОВЫЕ ПРОГРАММЫ И ПРЕПОДАВАТЬ

— Чем спасаться?

— Мой способ — это придумывание новых программ и еще преподавание. Программы я сочиняю как минимум одну новую в год. Кстати, это очень ценят концертные агентства: название моего — Concert Artists Guild, оно отвечает за мои выступления в Канаде, Северной и Южной Америке. А что касается преподавания, я работаю в двух музыкальных школах Нью-Йорка и нахожусь в активном поиске преподавательского места в колледже или университете. В Америке это непросто: я получаю разметки с вакансиями, на которые претендует иногда до 200 человек.

— Как вам Государственный симфонический оркестр Татарстана?

— Оркестр очень высокого уровня: невероятно дисциплинированный, откликающийся на малейшие нюансы...

— Есть с кем сравнивать?..

— Например, с «Сан-Франциско симфони» под управлением Майкла Тилсона Томаса. (Этот коллектив стабильно входит в пятерку лучших оркестров США— прим. ред.).

— Лично вам предстоящее выступление чем-то важно, кроме того, чем вы уже поделились?

— Важно. Например, тем, что на концерте будет вестись запись для диска, который, надеюсь, выйдет где-то к Новому году.

— Кто звукорежиссер?

— Павел Лаврененков из Москвы - настоящий художник своего дела.

Елена Черемных