«С ТАТАРСТАНОМ НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОЙДЕТ – ЦЕНТР НЕ ДЕЛАЕТ ДВА БОЛЬШИХ ШАГА СРАЗУ»

– Алексей Викторович, состоявшиеся на днях выборы-2017, как губернаторские, так и муниципальные, поразили всех низкой явкой. Однако прокремлевские политологи поспешили заявить, что это как раз хорошо, потому что свидетельствует о честности кампании. Так ли это?

– Здесь важно, что поставить во главу угла и что считать главной проблемой. Конечно, нетрудно заметить отсылку к опыту предыдущих избирательных кампаний и споров вокруг них. Тогда громче всего звучали обвинения власти в фальсификации выборов, и это было главным предметом для обсуждения в СМИ и в разного рода политических кругах. Сейчас все более-менее довольны – и избирательной процедурой, и ее качеством.

Но если говорить конкретно о явке на избирательные участки, то в чем главная загвоздка? У нас всегда традиционно считалось, что большая явка, особенно в отдельно взятых регионах, – это признак «накруток», искусственной мобилизации электората или еще чего-то такого же негативного. Все по умолчанию решили, что большой явки как таковой не бывает в природе. Ну что ж, на прошедших в прошлое воскресенье выборах явка была низкой. Под этим углом и надо понимать комментарии некоторых политологов, утверждающих, что низкая явка – это свидетельство того, что все было хорошо, честно и открыто. Если же сместить сам угол зрения, то возникает закономерный вопрос: что же это такое, почему у нас люди на выборы перестали ходить? Раз единственное объяснение большой, хорошей явки – это «накрутки», а низкой – «честность и прозрачность», то что же стало с электоратом, который не заманишь к избирательным урнам?

– Тем не менее основной месседж единого дня голосования – 2017, наверное, такой: «Вы хотели честных выборов? Пожалуйста! И не извольте сомневаться, что президентские выборы – 2018 тоже будут честными».

– Да, такой месседж, конечно, закладывается. Сегодня явка стала политической темой, и вокруг этого возникло очень много мифологии. Пожалуй, самый популярный из сегодняшних мифов из того, что транслируется и обсуждается вокруг этой темы, – это то, что причина низкой явки – низкая конкурентность.  На это я всегда спрашиваю: «А как же Советский Союз, где конкурентности не существовало вообще, а кандидат был единственным от блока коммунистов и беспартийных, а явка тем не менее была большой? Зато в новейшей российской истории у нас случалось достаточно много остро конкурентных кампаний, как, к примеру, недавние муниципальные выборы в Москве, а явки все равно не было. Как же так?»

Поэтому я всегда говорю, что явка – это не показатель конкурентности, а показатель коммуникации кандидата с другими участниками выборного процесса, с избирателями. Насколько эта коммуникация была качественной на минувших выборах? Насколько она соответствовала ожиданиям людей, их проблемам и запросам? И насколько то, по поводу чего шла политическая борьба, соответствовало реальной повестке?

– Получается, что коммуникация путинских «технократов», легализовавшихся через сентябрьские выборы, с местными элитами и электоратом пока еще выстроена плохо?

– Я думаю, да. Пока у «технократов» наличествует как раз эта проблема. Местные элиты более-менее согласились с их приходом в регионы: все-таки сработал президентский мандат, и никто не полез в бутылку и не стал давать открытый бой в борьбе за губернии. А вот коммуникация с избирателями пока хромает.

– Как вы оцениваете позиции Татарстана на фоне натиска «технократов»? Не назначат ли в республику такого же варяга? Откровенно говоря, такие слухи распространяются – особенно на фоне вброса инсайда о новой серии губернаторских отставок, которая якобы грядет уже этой осенью.

– Меня в эти планы (новой серии отставок) не посвящали, а гадать на кофейной гуще я не буду. Что касается Татарстана, то я рискну высказать прогноз, что ничего с республикой не произойдет. Почему? Потому что федеральный центр не делает два больших шага сразу. Непродление договора о разграничении полномочий между Москвой и Казанью – это большой шаг. После него неизбежна пауза. Всегда необходимы паузы в больших шагах. Люди должны привыкнуть к существующему положению вещей, к отсутствию договора в правовом поле. Никаких новых решительных жестов на этом фоне возникнуть не должно. Но опять-таки это всего лишь прогноз.

– Все ли российские губернии подвергнутся натиску путинских «технократов»? Верхушки региональных элит будут полностью заменены?

– Где мы столько «технократов» наберем? Этих-то мы днем с фонарем искали. Кто у нас сейчас вообще хочет быть губернатором?..

«Главное – быть может, мало кто заметил, но президентская кампания – 2018 уже вовсю идет»Фото: kremlin.ru

«РЕЖИССЕР УЧИТЕЛЬ СНИМАЛ КИНО ПРО «ДАВНО, НЕ ЗДЕСЬ И НЕ У НАС», А ОКАЗАЛОСЬ – «ЗДЕСЬ И У НАС»

– Следующие выборы в России совсем близко – через полгода. Недавно было заявлено, что Владимир Путин выдвинет свою кандидатуру в два этапа, и первый из этапов выпадает на ноябрь. Это тоже всего лишь слухи?

– Я не комментирую слухи – я могу сказать только о своем ощущении ритма будущей кампании. Если исходить из необходимости задать определенный ритм, то, конечно, выдвигать свою кандидатуру следует в ноябре, то есть до того, как страна уйдет в новогодний декабрьский запой. Иначе кампания окажется слишком короткой. Поэтому ноябрь и начало декабря – наиболее подходящее время. это было бы правильно – стартовать в этот период.

– От этих выборов вы ждете более высокой явки? Ведь у Путина с коммуникацией и электоратом все в порядке, насколько я понимаю?

– Да, здесь и статус кампании повыше. А главное – быть может, мало кто заметил, но президентская кампания – 2018 уже вовсю идет. И дискуссия вокруг фильма Алексея Учителя «Матильда» — это, как мне кажется, первые залпы в преддверии кампании. И благодаря этой дискуссии многие в кампанию уже втянулись.

– Вы считаете, что «Матильда» и градус истерии вокруг этого пока не вышедшего «на все экраны страны» фильма – это все происходит в преддверии выборов?

– Я утверждаю, что да: происходящее имеет прямое отношение, и не просто к избирательной кампании, а к контурам будущего президентского срока. Это такая глобальная борьба за образ новой власти – власти следующего электорального цикла. За то, каким он больше будет – консервативным или более либеральным. Об этом говорят все участники общественной дискуссии, но эзоповым языком.

– А режиссер Алексей Учитель – это такой гладиатор на арене, играющий за одну из сторон? В принципе, понятно, за какую сторону.

– Учитель – это такой гладиатор поневоле. Думаю, он случайно попал под замес. Не то чтобы он специально записывался в гладиаторы, просто так фишка легла.

– А против Учителя – другой гладиатор с сетью, причем это сеть христианского «ловца человеков». Это Поклонская и стоящая за ней консервативная общественность — не такая уж маленькая, как оказалось.

– Заметьте: эта общественность выступает не столько против самого Учителя, сколько за свое право влиять на культурную политику государства и на «политику памяти». Напоминаю, «политика памяти» – это словосочетание, изобретенное поляками применительно к борьбе с советским прошлым. Сейчас этот термин активно используется в самых разных контекстах. И происходящее сейчас – это заявка на то, чтобы голос консервативной общественности тоже был услышан и принимался во внимание при принятии решений.

– Путин в этой игре – наблюдатель? Он тот, кто сидит в императорской ложе и опускает или поднимает палец, или же он все-таки симпатизирует одной из сторон?

– Путину было бы неправильно становиться на какую-то из сторон. В нынешней ситуации ему важно находиться в положении арбитра. Так было бы правильно.

– Вы, кстати, уже видели фильм «Матильда»? Говорят, в Госдуме проходил закрытый показ...

– Нет, показ только еще будет, так что картины я пока не видел.  Я опять же не собираюсь иметь мнение по фильму – мне кажется, что здесь произошло своего рода эпохальное недоразумение. Я думаю, что Алексей Учитель снимал романтично-красивое кино по всем канонам этого жанра для экзальтированных барышень – про принца и балерину, про чувства и долг и про все такое, что гарантированно привлекает внимание. И это не имело бы вообще никаких политических последствий и никакого негативного эффекта, если бы речь в фильме шла о «некотором царстве, некотором государстве», существовавшем давно, не здесь и не у нас. Вероятно, у Учителя как у художника, режиссера и просто человека могло сложиться впечатление, что имперский Петербург конца века, с его роскошными дворцами, переполненными светской публикой театрами – это как раз то, что «давно и не у нас». Однако если смотреть на сюжет пристрастным политическим взглядом, то это – вчера, здесь и у нас. Это имеет прямое отношение к событиям революции, которая еще не пережита, не осмысленна и политически не упакована. Ленин по-прежнему лежит, где лежал, стоит, где стоял, то есть в мавзолее и на 7 тысячах площадях необъятной страны. И даже разделение на белых и красных все еще у нас работает. Власть, отказавшись от официозной трактовки столетнего юбилея революции, по сути самоустранившись от этой даты, получила вместо этого народную трактовку. А трактовка эта проста: злые сволочи, ироды-большевики убили святого царя, который святой не потому, что святой, а потому, что он царь. И это один раз произошло очень давно, а другой раз – вчера или вот-вот произойдет сейчас. Но мы, православные, больше не дадим этим иродам над нашим царем глумиться.

– То есть Алексея Учителя, министра культуры Владимира Мединского и других «либералов» записали в новые цареубийцы?

– В каком-то символическом смысле – да. 100 лет назад царя убили руками большевиков, но дорогу этим большевикам проложили вельможи, «тесною толпой стоявшие у трона» и оклеветавшие, предавшие своего царя. Теперь в их роли – придворные «системные либералы».

«Учитель – это такой гладиатор поневоле»«Учитель – это такой гладиатор поневоле»Фото: ©Виталий Аньков, РИА «Новости»

«ТОНКАЯ ИРОНИЯ ИСТОРИИ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ИМЕННО В ТОМ, ЧТО ГОСУДАРСТВО «СВЯТАЯ РУСЬ» РАЗГРОМИЛИ ИМЕННО РОМАНОВЫ»

– Трактовка «святой» в отношении Николая II воспринимается слишком буквально. Я говорил с православными людьми о фильме «Матильда», и многие согласны, что даже в житиях самых прославленных святых полно сведений, как эти святые грешили, прежде чем обратиться к Богу. Скажем, Владимир Святой – у него было много жен и бурное языческое прошлое. Говорить об этом не считается кощунством. Куда уж Николаю Александровичу с его Кшесинской до гаремов крестителя Руси...

– Речь же не о православных или по крайней мере не обо всех православных...

– Хорошо: кто тогда эти люди, объявившие крестовый поход против «Матильды»?

– Скажем, многие мусульмане также сдержанно или отрицательно относятся к идеям ДАИШ (арабское название запрещенной в РФ группировки «ИГИЛ» – прим. ред.) и всему тому, что проповедуют исламские радикалы. Но что значит их мнение, если они не готовы бороться со своими единоверцами силой оружия, отстаивая свою точку зрения на вещи? А те – готовы. Так же и с православными.

– Таким образом, выкристаллизовалось «Христианское государство», если быть точным – «Христианское государство – Святая Русь» во главе с неким Александром Калининым. По сути, это калька с запрещенного ДАИШ, пусть пока и полностью сетевая.

– Но ведь идея такого «государства» — давно бродила. Я помню: сколько еще лет назад Надежда Орлова из «Молодой гвардии» (одно время возглавляла политсовет молодежной организации – прим. ред.) говорила про «православную «Хезболлу». А ведь это были благословенные, невинные времена молодежных движений «суверенной демократии»! Поэтому сама тема появилась еще позавчера. Теперь идея вызрела, она приобрела какую-то социальную базу. И понятно, почему это случилось. Хотим мы того или нет, но сама «крымская история», вся эта эпопея с присоединением Крыма дала мощный толчок этой теме. Потому что то, что мы писали и говорили про полуостров Крым, – это было не про либеральное государство, созданное четверть века назад Борисом Ельциным. Это – про Святую Русь, которой тысяча лет, которая именно в Крыму крестилась и прочее. Поэтому то, что фигура Натальи Поклонской – из Крыма, совершенно не случайно.

– Поклонская – это человек из государства «Святая Русь».

– Да, в этом контексте она точно не из ельциновской демократической России образца 1991 года. Она из той тысячелетней Руси, которая стала христианской в Крыму и которая была всегда. По крайней мере, мифологическим сознанием и мифологическим мышлением это слышится именно так.   

– А как же быть с тем, что у нас ДАИШ всегда упоминается с префиксом «запрещенная в России террористическая группировка»? Вряд ли «Христианское государство» будет фигурировать с такой же аннотацией...

– Запросто будет, элементарно! Так сказать, «православный ХРИГИЛ»! Послушайте, что уже сейчас говорят об этом «либералы». Тонкая ирония истории заключается в том, что в центре внимания сегодняшних ревнителей «Христианского государства» оказался последний Романов. Потому что в каком-то смысле организованное христианское государство «Святая Русь» разгромили именно Романовы, уничтожив патриаршество и поставив православную церковь под жесткий контроль, то есть низведя ее до уровня одного из департаментов имперской канцелярии.

– Но при этом царь сам стал первым лицом церкви. Именно поэтому убийство императора – это убийство главы церкви.

– Как выразился в свое время Наполеон, встречаясь с Александром: «Завидую тебе: ты сам себе поп». В истории романовской династии это было, по сути, одной из главных вех. Неслучайно тема возрождения патриаршества и реабилитации позиций главы церкви, происходящего из духовенства, возникла сразу после революции, когда Романовых снесли (патриаршество было восстановлено 10 ноября 1917 года решением всероссийского поместного собора –прим. ред.). При Николае это было бы невозможно. Хотя сам последний император придерживался умеренно-консервативных воззрений и ему многие из правого крыла говорили о необходимости возобновить патриаршество, но он так и не решился даже подойти к этой теме. А как только династия пала, церковь наверстала упущенное. Поэтому это очень специфическая ирония – то, что нынешние ревнители православного государства ратуют именно за Николая Последнего.

– Они ратуют за него как за страстотерпца – не святого всей своей жизнью, а как за человека, принявшего мученическую кончину и тем искупившего многие грехи романовской династии.

– Сейчас пошла дискуссия о том, в какой степени он святой и можно ли обсуждать его политические ошибки в связи с тем, что он святой. Опять-таки кого это интересовало 5 - 10 лет назад (Николая канонизировали в августе 2000 года, ранее, в 1981 году, он был прославлен РПЦ как мученик – прим. ред.)?


«Я НЕ УВЕРЕН, ЧТО ПОДЖОГИ В РОССИЙСКИХ ГОРОДАХ НАПРЯМУЮ СВЯЗАНЫ С ПРАВОСЛАВНЫМИ РЕВНИТЕЛЯМИ»

– Если «Христианское государство» тоже под Богом ходит и его могут вот-вот объявить «террористической организацией», то какие шансы у консервативного крыла повлиять на будущий курс президента Путина?

– Главным риском для консервативного крыла является маргинализация их идеологического дискурса. То есть то, на что уже сейчас сделало основную ставку либеральное крыло — на позиционирование всех этой братии как опасных городских сумасшедших, «варваров с иконами», которых надо держать где-нибудь подальше от тех мест, где ходят цивилизованные люди. 

– И получается, что ревнители «Христианского государства» сами себе копают политическую могилу.

– Я думаю, что дело не только в них, – здесь в дело включились разнообразные группы интересов. К примеру, я совсем не уверен, что поджоги в разных российских городах, ассоциируемые с «Матильдой», так уж напрямую связаны с православными ревнителями, которые выступают в защиту позиции Поклонской. Я грешным делом в этом сомневаюсь и думаю, что играться здесь может кто угодно. А цель достигается за счет маргинализации облика ревнителей под лозунгом вроде «Спасем культуру от фанатиков!».

– Питер и Москва – это города, где много мастеров политических провокаций.

– Но кинотеатр подожгли также в Екатеринбурге, на Урале. И доподлинно неизвестно, кто именно расчехлил топор войны. И в каких целях это делается, кто тут во что играет?

– Фильм Учителя выходит в прокат 26 октября, практически в столетний юбилей революции по старому стилю. Но люди просто побоятся идти в кинотеатры, чтобы не сгореть заживо за просмотром этой исторической эпопеи.

– В этом и заключалась цель. Нагнать побольше страху и объявить ревнителей радикалами, террористами и фундаменталистами.

– И эта маргинализация уже необратима?

– Конечно, обратима. Сторонники Поклонской вполне могут какими-то политическими действиями отмежеваться от навязываемого им образа. Это, кстати, уже сделала Поклонская, сказав, что мы, ревнители, боремся в правовом поле, а все, кто пытается жечь, пожалуйста, остановитесь.

– Владимир Легойда выступил в том же ключе.

– Ревнителям срочно необходима какая-то социализация. Иначе что они могут сделать, кроме полемики в православном спектре?

– Эти два лагеря – либералов и консерваторов-ревнителей – как два костра в ставке Чингиз-хана, между которыми только и можно пройти в будущее. Но каким окажется курс Путина после 2018 года? Либеральный курс мы уже видели...

– Если рисовать будущий курс большими мазками, то тут, конечно, надо смотреть на мировую политическую повестку. Хотим мы этого или не хотим, но во внешнем мире в Путине очень многие видят защитника консервативных ценностей. Эта тема по полной программе звучала и в избирательной кампании Дональда Трампа. Путина и Трампа склеивали не только на основании каких-то мутных сливов о том, что кто-то где-то с кем-то когда-то встречался. Самое главное основание для «склеивания» — бросающиеся в глаза общие консервативные ценности.  И европейские консерваторы смотрят на Путина, как будто он стал сторонником консервативной Европы.

– Почему бы консервативному крылу не венчать Путина на царство? Хотя бы исходя из концепции Ивана Солоневича «Народная монархия». Созвать Земский собор, учредить новую династию...

– В каком-то смысле он уже там. Тут даже не надо наших консерваторов слушать, а надо западную прессу почитать, которая перманентно представляет Путина в образе русского царя. Но если созывать собор и официально провозглашать монархом, это точно гражданская война. Сработает старое разделение на белых и красных, о котором я уже говорил.

– Получается, что новый курс Путина – это старый синтез белого и красного, либерального и консервативного.

– Хорошо это или плохо, я не знаю, но мы в каком-то смысле обречены на такую эклектику, потому что любая жесткая определенность раскалывает общество.

– А как быть с официальной трактовкой революции? 1917 год так и останется у нас неупакованным, а памятники Ленина – на всех площадях?

– Значит, время для этого еще не пришло. Значит, революция еще не кончилась. «Нет у революции конца». Когда это произойдет – не знаю. 50 лет туда, 50 лет сюда...