«Надо, чтобы был осознанный лидер, который готов потратить свою жизнь на реконструкцию татарской кухни», — считает Владимир Мухин, самый известный российский шеф: его ресторан White Rabbit получил звезду Michelin и входил в топ-25 лучших ресторанов мира. Сам он единственный россиянин, о котором Netflix снял фильм. В 2025 году альянс White Rabbit Family открыл в Казани ресторан «Горыныч». В интервью «БИЗНЕС Online» Мухин рассказал, как ковид лишил его обоняния, за что его травили экоактивисты, когда на кухнях могут массово появиться роботы и почему повара со всего мира зовут его «русским медведем».
Владимир Мухин — повар в пятом поколении
Кто такой Владимир Мухин
«Можно мне меню с завтраками, пожалуйста? Хочу, чтобы был белок», — самый титулованный повар России Владимир Мухин сидит в казанском «Горыныче» и решает одновременно три задачи: проводит контрольную закупку — все ли на местной кухне идет так, как он задумал, готовится парить барана вениками на гриль-фестивале и рассказывает «БИЗНЕС Online» о судьбе татарской, русской и мировой кухни. «Если хотите белок, можно рассмотреть кимчи. Можно сосиску к нему добавить», — официантка, кажется, не узнает, кто перед ней сидит. Мухин заказывает целый список блюд — от яиц по-турецки и рисовой каши до блинчика с медом и сырников — это его точки контроля, по ним он потом даст обратную связь шефу казанского проекта Артему Александрову. Его взгляд сканирует ресторан: он фотографирует стойку, где что-то, на его взгляд, лежит не идеально, внимательно наблюдает, как девушка записывает за ним список заказанного. «Вы знаете, что официанты, которые просто повторяют заказ, получают больше чаевых? Так работает человеческая психика — когда тебя „зеркалят“, человек успокаивается, а когда начинают задавать вопросы — раздражается», — комментирует он, когда сотрудница удаляется. Вряд ли можно найти какой-то аспект работы ресторанной индустрии, которым шеф не владел бы в совершенстве.
Мухин — повар в пятом поколении. Его прапрадед, научившись у французов, пек калачи в форме круассана в селе Рязанской области. Дед был мастером производственного обучения, бабушка Федосья Киреевна — известным шеф-поваром в тресте ресторанов и столовых. Сам будущий шеф начал работать на кухне в 12 лет — в ресторане своего отца. Так что его профессиональный путь был во многом предопределен.
С 2012 года он возглавляет кухню московского White Rabbit — флагманского ресторана альянса White Rabbit Family: в 2019-м ресторан поднялся на 13-ю строчку мирового топа 50 лучших заведений мира — The World’s 50 Best Restaurants, это лучший результат для России за всю историю. В 2021 году Мухин получил звезду гида Michelin и входит в десятку лучших поваров мира с премией The Best Chef Awards. А еще он первый россиянин, которого Netflix снял для своего фильма о самых ярких шефах — Chef’s Table.
Сегодня 43-летний Мухин — бренд-шеф альянса White Rabbit Family Бориса Зарькова и лицо русской кухни мирового сообщества поваров. Он собирает по деревням старинные русские рецепты, придумывает сеты «Домострой» и «Последний ужин», который возвращает гостей в детство, а в 2026-м он разработал первый в истории гастрономический ужин для космонавтов МКС. При этом успевает уделять время и семье, и известным на всю страну людям, которые прямо во время интервью звонят ему за бытовым кулинарным советом: как правильно почистить креветки и что добавить в пасту с белыми грибами.
«Мне кажется, в Татарстане тоже надо так сделать: собрать всех региональных шефов, выбрать лидера и договориться о каком-то монопродукте или списке блюд, с которого нужно начать все продвигать»
О татарской кухне
— Владимир, вы в Казани бывали уже много раз. А у татарской кухни есть шансы на масштабирование? Есть разные точки зрения, кто-то считает, что это не очень полезно или слишком трудоемко — зур бэлиш не пицца, готовится несколько часов. Как вы думаете?
— На мой взгляд, татарскую кухню можно успешно популяризировать, если сократить до монопродукта. Например, я однажды был в хорошем ресторане в Плесе. Там подают битую уху — просто сбивают блендером и подают как суп-пюре — и углы, пирожки такие с копченым лещом. И все. В Москве в свое время было русское бистро, где продавались только пирожки. Мне кажется, если в таком формате эчпочмаки распространять, можно их хорошо популяризировать. Грузинскую кухню в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе готовят в виде хачапури-лодочек, и ребята очень успешно с ними залетели. С хинкали то же самое.
— То есть надо открывать эчпочмачную?
— Например. Пробиваться легче чем-то одним и понятным. А так да, блюда татарской кухни обычно долго готовятся. Вообще с национальными кухнями история сложная, там очень сильно все перемешалось. Я это понял, когда начал изучать вопрос хлеба, — моя бабушка в свое время придумала нарезной батон, и мне показалось, что это идеальный продукт урбанизации, продукт советской власти. В деревнях не готовят батон. Когда менялся мир, все становилось социальным, социалистическим, одинаковым… В процессе растоптали и русскую кухню.
Мы с командой пытаемся собрать ее заново, я всю жизнь этим занимаюсь. Мы путешествуем и пересобираем русские рецепты в деревнях. Этот процесс называется глокализацией — обратной глобализацией. В Татарстане мы тоже во многих местах были, очень глубоко погрузились в местную кухню перед запуском «Горыныча».
— А куда ездили? И что удивило, если не секрет?
— Мы смотрели, как в разных деревнях делают эчпочмаки, как готовят губадию с копченым творогом (имеется в виду корт — прим. ред.), пирог с гусем и картошкой, зур бэлиш. Удивило, что еда здесь шерится, делится, очень многое подается в стол. Это здорово, это объединяет людей. Мы сотрудничаем с многими местными фермерами. Вообще, прежде чем где-то открыться, мы всегда высаживаем десант сталкеров, они ходят, изучают флору, фауну.
У нас есть несколько гастрономических театров — это такие лаборатории, где создается новый мир. Мы там работаем и с местными вкусами, привозим, деконструируем, например, эчпочмаки, думаем, как сделать их такими, чтобы они точно понравились.
«Мы смотрели, как в разных деревнях делают эчпочмаки, как готовят губадию с копченым творогом (имеется в виду корт — прим. ред.), пирог с гусем и картошкой, зур бэлиш. Удивило, что еда здесь шерится, делится, очень многое подается в стол»
— Том Халпин нам в свое время говорил, что посоветовал бы найти суперкрутого шефа, который — цитата — сделает для татарской кухни то же, что Владимир Мухин сделает для русской.
— Конечно, для продвижения любой идеи нужно лицо, осознанный лидер, который готов потратить свою жизнь на реконструкцию татарской кухни. Тогда, наверное, что-то произойдет. Рене Редзепи вообще придумал свою кухню в ресторане Noma. Он сам создал мировой храм гастрономии.
— И его отменили…
— Да… Я говорил Рене: не езжай в Лос-Анджелес. Лучше в Токио там, в Мексику. В Россию приезжай, тебя с руками оторвут, у тебя будет нереальный успех. Нет, он все-таки поехал в США… Так вот, он изобрел кухню, которой не существует. Собрал шефов, они написали манифест, договорились о том, что такое нордическая кухня, и начали ее продвигать. Мне кажется, в Татарстане тоже надо так сделать: собрать всех региональных шефов, выбрать лидера и договориться о каком-то монопродукте или списке блюд, с которого нужно начать все продвигать.
— Есть еще одно мнение. Например, Борис Зарьков на этот вопрос отвечал нам, что у татарской кухни нет шансов на масштабирование, потому что она не отвечает современным стандартам правильного питания.
— Мы это называем ЖЖСМ: жареное, жирное, соленое, сладкое.
— Да, по сути, это мясо, картошка, тесто в разных вариациях.
— Знаете, практика показывает, что в волнительное время, когда происходит какая уже по счету индустриальная революция, люди в первую очередь думают о том, как наполнить свои желудки надолго. Это точно не про ЗОЖ, не про осознанное потребление. Сейчас всем волнительно.
«Это был огромный стресс — было очень страшно думать, что я не смогу пробовать еду! В мире, конечно, есть такие примеры, но тем не менее»
Еда как лекарство и как искусство
— А еда может успокоить?
— Конечно. Я однажды вместе с Татьяной Черниговской сделал сет под названием «Последний ужин», посвященный всем стадиям принятия неизбежного. Сам я однажды застревал на стадии отрицания — в ковидные времена у меня отказало обоняние и вкус. Я очень испугался, мне еще один «друг» подкинул ссылку на телеграм-чат с людьми, у которых эти рецепторы так и не заработали, — а там 18 тысяч человек! Это был огромный стресс — было очень страшно думать, что я не смогу пробовать еду! В мире, конечно, есть такие примеры, но тем не менее.
Мне тогда попалась книга Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании», и я понял, что нахожусь на стадии отрицания. И был там, пока мой сын однажды не принес домой цветы липы для чая. Для меня запахло так, что я готов был еще раз отказаться от обоняния, чтобы еще раз это испытать. У меня потом чувства обострились, я на расстоянии запахи чувствовал. Но это событие изменило мою жизнь. И уже значительно позже, через четыре года, я понял, что надо проработать эту историю. Мы как раз обсуждали с Черниговской, может ли еда укреплять нейронные связи, выстраивать новые. Может ли еда лечить? И тогда мне пришло понимание, что нужно готовить детские воспоминания. Приготовил крем от медовика, который делала моя бабушка, и я его в детстве ел пальцами из миски — и почувствовал очень глубокое переживание.
«Последний ужин» — это некая исповедь шеф-повара, где мы проходим по всем стадиям. Печеная картошка — это ощущение детства, она успокаивает. А когда мозг спокойный, нейронные связи укрепляются. Правда, там много нюансов, просыпаться без телефона, например, надо (смеется). Но что-то в этом есть: вот сейчас телефон у меня лежит на столе — и он самим фактом присутствия влияет на мое интервью. Я все время мыслями к нему возвращаюсь, думаю о недоделанных задачах.
— Как вы оцениваете, какой эффект ваша еда оказывает на людей? И какого эффекта вообще добиваетесь? Или в каждом проекте по-разному?
— В каждом проекте абсолютно по-разному. Я бы хотел, чтобы моя еда раскрывала какую-то историю для человека. Чтобы она успокаивала людей, когда им хочется успокоиться, и чтобы она будоражила, если им интересно это. Поэтому проекты разные. «Горыныч», например, про уровень рептильного мозга — когда нам необходимо посидеть около костра, в кругу друзей, в одном племени.
Чтобы понять, как работает еда с людьми, нужно быть в первую очередь человеком, быть на месте того, кто будет есть эти блюда. Есть повара, которые даже не пробуют свою еду, не получают потребительский опыт, — такого не должно быть. В White Rabbit Family все работники проходят путь гостя. Это не новая штука, придумана японцами в свое время. Но эффективная.
«Я бы хотел, чтобы моя еда раскрывала какую-то историю для человека. Чтобы она успокаивала людей, когда им хочется успокоиться, и чтобы она будоражила, если им интересно это»
— Как создаются новые блюда?
— Есть моменты, которые я проживаю в своей жизни, которыми мне хочется поделиться, которыми я не могу не поделиться. На стадии отрицания я придумал жареные абрикосы. Еще одно такое блюдо — это пицца с яблоками. Идея была, казалось бы, на поверхности, но я сделал и понял, что не могу этим не поделиться.
Иногда бывает, что открывается творческий портал придумывания блюд. А в последнее время я много общаюсь с моим новым другом — ChatGPT, это очень круто. А потом мы с ним беседуем о еде, дегустационных сетах. У меня там агенты обученные, которые друг с другом спорят, советуют, аргументируют, моделируют все процессы, выступают в роли ассистентов, критиков, аналитиков.
Как-то я готовил на дне рождения Теодора Курентзиса, и один из высоких гостей сказал, что в будущем будет искусственный интеллект и Теодор Курентзис: ИИ и искусство. Будущее гастрономии тоже за искусством и искусственным интеллектом.
— Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду?
— Гастрономия совершенно точно может быть искусством. И не только визуальным. Можно восхищаться блином на тарелке, какой он красивый, ровный и правильно приготовленный, но, когда ты пробуешь его, у тебя открываются какие-то другие грани, приходят воспоминания. Еда может тебя приземлить, отправить в детство, к бабушке. Или к любимому человеку. К нелюбимому, кстати, тоже можно (улыбается). Это все эмоции.
Мы сейчас не говорим о креативной кухне, меня сам концепт пугает. Принесли какое-то полено, топор, помешали, превратили в сливочное масло… Я тоже увлекался этим в свое время, но это нужно делать более изящно.
«Я много общаюсь с моим новым другом — ChatGPT, это очень круто. А потом мы с ним беседуем о еде, дегустационных сетах»
— Например?
— Например, есть понятие «трендвотчинг». Человек должен считывать тренд-сигналы, а они есть везде вокруг нас. Они меняют мир. Надо правильно считать зарождающийся тренд, допустим отказа от пластика или глокализацию, когда мы изучаем старинные рецепты. Будущее как раз за такими лидерами, которые могут подмечать эти тренды.
— ИИ — это такой же тренд? Вы с ChatGPT новые рецепты придумываете?
— У меня есть, да, агент Leo, который мне подсказывает какие-то вещи. Всегда важно об кого-то подумать, он иногда дает интересные идеи. Я его постоянно обучаю, скормил ему огромную библиотеку книг о гастрономии. Условно, я знаю, как приготовить соус берблан, но, по сути, уже не нужно это знание, не надо носить в голове огромную базу рецептов, которые можно узнать за 15 секунд. Вопрос, как ты умеешь этим всем управлять.
— Так появится множество дилетантов.
— Наверное. Но то, что мы тратим меньше времени на обучение, — факт. Илон Маск же сказал, что разрабатывает микрочип, который вживается в голову — и все, ты можешь управлять миром. Если умеешь управлять собой, конечно.
— Или делегируешь когнитивные функции искусственному интеллекту и окончательно деградируешь.
— Мы недавно с мамой это обсуждали. Я говорю, это же все на поверхности, почему люди этим не пользуются, не изучают, не развиваются? Она ответила: «Кто-то же должен копать ямы». Я думаю, что мир изменится, надо просто научиться управлять этим всем. Для этого нужно трудолюбие и желание исследовать этот мир. Оно нас заставило высечь искру, добыть огонь и зажечь костер. Сейчас такое же изменение, которое нужно принять и подстроиться под него. Или его под себя подстроить. Лошади быстрее человека, но они же не управляют миром.
«Человек должен считывать тренд-сигналы, а они есть везде вокруг нас. Они меняют мир. Надо правильно считать зарождающийся тренд, допустим отказа от пластика или глокализацию, когда мы изучаем старинные рецепты»
О самых запоминающихся блюдах
— А вы помните самое-самое первое блюдо, которое вы приготовили?
— Ой, это очень ужасно звучит, но это золотая рыбка. Мне было лет пять, я еще в школу не ходил и как-то остался один дома. А у нас были золотые рыбки, которые часто выпрыгивали из аквариума. Может, кислорода им не хватало, не знаю. И меня отец почему-то учил, что надо их губами поднимать, руками почему-то было нельзя. Я не понимал почему, но вот так учили. И вот я дома один, рыбка опять выпрыгнула, я ее пытался поднять губами и, видимо, случайно прикусил или придавил, и она умерла. И я не нашел ничего лучше, как взять сковородку и ее пожарить. Это было самое ужасное, отвратительное блюдо в моей жизни, но я ее съел. Подумал, что, раз она умерла, надо ее приготовить.
— Рыбалка получилась. А какое самое лучшее блюдо в вашей жизни?
— Кокосовое сало. В Бангкоке однажды обнаружил текстурное сходство мякоти молодого кокоса со свиным жиром. И решил там же, в Таиланде, сделать кокосовое сало с помощью соли, лаврового листа и черного перца. Я подаю его на бородинском хлебе, на другом кусочке — обычное сало. Не все отличают.
— Вы известны как автор множества крайне необычных блюд. Например, ряженка из лебяжьих печенок. Как они появляются?
— Это из сета «Домострой». Наверное, каждый период моей гастрономической жизни можно отслеживать по дегустационным сетам. Мы их первыми запустили, чтобы познакомить иностранцев и наших соотечественников с настоящей историей русской кухни.
В «Домострое» я прочитал, что лебедя подавали, когда хотели впечатлить иностранцев, во время царской трапезы. И тогда готовили все части птицы. Из печени, которая выглядит как гусиный ливер, только большого размера, очень часто делали ряженку. Тогда лебедь воспринимался как такая же птица, что и гусь, и утка. Технически в сути птицы ничего не поменялось, но меня сильно раскритиковали за это блюдо в свое время… Хуже было только с лосиными губами.
— Из фильма Chef’s Table на Netflix?
— Да! Я считаю, что американцы поступили совершенно неправильно. Я их просил так не делать, но они сказали: можешь просить, можешь не просить, это никак на нас не повлияет.
Вирхилио Мартинес (справа на фото)
— А можете рассказать поподробнее?
— Я полетел в Сан-Паулу, в Бразилию, готовить русскую кухню. Меня туда позвал Алекс Атала, шеф ресторана D.O.M. Он и Вирхилио Мартинес — лучшие шефы Латинской Америки, да и мира. Для нас это были боги, на которых мы чуть ли не молились в свое время. Это все равно что Элтон Джон зовет тебя спеть с ним на сцене. Вот такой Элтон Джон из мира гастрономии мне звонит, я, конечно, соглашаюсь, приезжаю, делаю какие-то заготовки на кухне. И тут меня просят выступить на ежегодном гастрономическом фестивале Mesa São Paulo, рассказать латиноамериканцам о русской кухне. Было фееричное выступление, после которого бразильские СМИ писали, что русский повар готовил крокодила, — а у меня в руках был кижуч (смеется).
После выступления у меня остается очень мало времени до ужина — передо мной какой-то шеф задержал свой мастер-класс на 40 минут, я очень тороплюсь, и тут ко мне подбегаетБрайан МакДжинн, главный режиссер проекта Chef’s Table, и говорит, что хочет снять про меня фильм на Netflix. А мне некогда с ним разговаривать: ужин вот-вот начнется, у меня еще два блюда не готовы, нужно срочно бежать на кухню. И я убегаю.
А на следующий день мне звонит известный гастрокритик, с которым мы познакомились на ужине в Турине, где мне дали кухню в подвале с одной работающей конфоркой, — а туда пришло 60 критиков! Была невероятная запара, но я все приготовил на всех. И когда люди зашли посмотреть, кто приготовил всю эту еду, они не могли поверить, что я со своим помощником все это приготовил, — мы тогда сделали чудо, мне кажется. В общем, этот критик звонит и объясняет мне, что я, видимо, сумасшедший, раз отказываюсь от съемок. Мол, ни про одного россиянина нет фильма на Netflix, я могу быть первым! А я тогда даже до конца не понимаю, что такое Netflix.
И вот представьте, Москва, мы запускаем очередной ресторан «Техникум», на кухне запара, почему-то там у команды не все было готово. Я сам начал готовить, и в этот момент зашла съемочная группа. Приезжают 15 американцев с крутыми камерами, всюду ходят, со всеми знакомятся.
Съемки шли долго, мы записываем быт, показываем русский колорит, приезжаем на ферму-питомник между Ярославлем и Костромой, где выращивают лосят, оставшихся сиротами, чтобы их потом отправить в лес. Я там кормлю лосят молоком, мы лосиное молоко тоже используем в сезон, когда его очень много, сливочную помадку из него делаем в White Rabbit. Они все это снимают на видео, все хорошо.
Проходит неделя, и они говорят: знаете, нам для фильма не хватает какого-нибудь блюда из дичи. И я вспоминаю, как мой дед ходил на охоту и часто приносил голову лося. Ее охотники во время дележки мяса отдают тому, кто подстрелил добычу. А потом варил щи — из лосиных губ. Ну я и сделал эти щи, а они смонтировали так, как будто я кормлю лосиного ребенка — и тут же готовлю его маму. Это была триггерная точка, которая против меня настроила всех «зеленых» активистов, и не только, буллинга было столько… Приезжаешь куда-нибудь на мастер-класс, а там плакат «Лосиные губы!», «Гори в аду». И невозможно было никому объяснить, что дело в монтаже. Я еще русский, поэтому — все, сразу убийца. Зато благодаря этому фильму о White Rabbit и обо мне узнал весь мир.
— И знает до сих пор, судя по тому же Халпину!
— Да, мы путешествовали по всему миру, было хорошее гастрокомьюнити шефов, оно до сих пор существует. И очень поддерживает, кстати. Когда нас всех выкинули из Мишлена, для меня записали очень приятное видео в поддержку, Рене Редзепи писал: «Русский медведь, держись! Все впереди, ты справишься!» А сейчас у него свое испытание.
О трендах
— Вы разработали и отправили на МКС первый в истории российской космонавтики отечественный гастрономический ужин. Как это было?
— Это был интересный челлендж. Когда тебе дают задание государственной важности, это всегда очень интересно. А я еще в детстве мечтал стать космонавтом, поэтому все сошлось. Познакомился с нашими космонавтами, это невероятно крутые и приятные люди, очень отзывчивые. Много интересного рассказали, но я этим делиться не могу. Просто знайте, что еда в космосе не из тюбиков (смеется). А еще я не знал, что корабль долетает до МКС за 3,5 часа, мы на самолете часто дольше летим.
Мы собрали гастрономический ужин, отправили посылку, которую они распечатают в последние дни миссии. Они сядут, накроют стол, по видеоинструкции приготовят язык с соусом из хрена, паюсной икрой и бородинским хлебом и десерт «Детское воспоминание» — с печеньем, орехами, сгущенкой и ягодами.
Это в том числе такой посыл мировому гастрономическому сообществу, что впервые повар может готовить не только на Земле, но и в космосе, на МКС. Когда-нибудь, наверное, мы и физически сможем там готовить. Вопрос времени. Когда-нибудь, возможно, начнем путешествовать. Как сейчас мы меняем страны и города, так в будущем будем менять планеты.
«Космонавты сядут, накроют стол, по видеоинструкции приготовят язык с соусом из хрена, паюсной икрой и бородинским хлебом и десерт «Детское воспоминание» — с печеньем, орехами, сгущенкой и ягодами»
— Меняется ли еда в разгар этой технологической революции? Кто-то мясо растительное продвигает, белок синтетический… Куда человечество идет с точки зрения гастрономии?
— Я считаю, что следующий тренд — simplicity, простота. Мы сейчас строим мясной ресторан Rare, в котором будем подавать просто кусок мяса на тарелке. Но гость будет знать весь путь этого мяса от фермы до вилки, чуть ли не имя бычка, как бы ужасно это ни звучало. Как его кормили, чем, сколько мясо вызревало, на каких углях его приготовили и так далее. От углей, кстати, многое зависит: березовые дадут один вкус, дубовые — другой.
Будет простая еда, доступная, понятная, очищенная от мишуры, от всяких пенок. Но простота — это самое сложное. Это верх мастерства. Эталонные котлеты с пюрешкой сделать крайне сложно. Первый вопрос, который я задаю при приеме повара на работу: «Можешь сделать самый лучший борщ в своей жизни?» Да и все блюда, которые он готовит для дегустации, — это борщ, пельмени, омлет — кажется, что просто, но на самом деле это не так.
Рестораны давно не просто про еду. Они про атмосферу, про аутентику, про музыку, про ощущения. Есть вещи, которые на тебя влияют, даже если ты этого не осознаешь. Иногда даже неправильно прикрученная лампочка может испортить впечатление — и ты даже не поймешь, что именно тебе не понравилось. (Оглядывается.) Хотел пример вам привести, но тут вроде все в порядке. Свет решает.
— Есть общий ресторанный кризис в мире, в России?
— Есть общий экономический кризис. Люди из сегмента fine dining перетекают в casual. Средний класс беднеет, а гастрономические театры, где средний чек 25 тысяч и выше, все время полные. Бизнесы тоже оптимизируются, упрощают процессы. Роботов, кстати, подключают.
«Моя любимая пословица — чтобы научиться кунг-фу, недостаточно просто смотреть на Брюса Ли. Надо идти и делать»
— А на кухне можно подключать роботов?
— Я долго думал, что нет. Но недавно съездил в Шэньчжэнь, увидел, какие уже сейчас технологии, и понял, что до массового внедрения лет пять осталось. Это точно тренд, он произойдет молниеносно.
— На свою кухню вы готовы робоповара поставить?
— Да, как только подешевеет, сразу. Он не заменит людей, но будет помогать в сложных процессах. Ну какое-то время, а там посмотрим (улыбается).
— А как же тепло человеческих рук, энергия?
— Давайте лет через пять поговорим. Пока до замены человеческих рук все-таки не дойдет — слишком дорого. Ждем чипы от Илона Маска еще, помните (смеется)? А если серьезно, моя любимая пословица — чтобы научиться кунг-фу, недостаточно просто смотреть на Брюса Ли. Надо идти и делать.