Человек дороги и художник сна: путешествия, «изгнание» и боль в живописи Александра Акилова

Мария Филатова: «К Александру много раз подходили люди разных возрастов — не просто чтобы постоять рядом с художником, а чтобы понять его творчество и побеседовать»

«Тревога у зрителя возникает и от незнания культурных особенностей другого народа»

— Работы Александра Акилова создают тревожное настроение, чем-то похожее на полуденный ужас. При этом тревога здесь не выглядит самоцелью, а скорее пытается вывести зрителя из привычного состояния, заставить всматриваться дольше и внимательнее, отозвался один из гостей на открытии выставки «Сон путешественника» в «БИЗОNе». Мария Юрьевна, вы, как куратор вернисажа и давний друг художника, согласны ли с такой интерпретацией?

— Мы отталкиваемся от идеи постижения мира через созерцание, и я бы не сказала, что творчество Александра пронизано тревогой. Драматические работы есть, например картина «Хор», созданная специально к выставке. Она связана с политической ситуацией в мире — Александр проводит параллели с проблемой, постигшей Иран, и это отразилось в работе: странные всполохи на небе, группы женщин, которые стоят рядами и смотрят в небо. Раздается хор природы и женских голосов…

Мне кажется, иногда тревога у зрителя возникает и от незнания культурных особенностей другого народа. Я сама с этим сталкивалась, когда посещала Таджикистан и вслушивалась, вглядывалась в происходящее и осознавала, насколько разные у нас культуры. Стороннему человеку сложно постичь глубину взаимоотношений чужого народа. Возникновение тревоги в таком случае естественно. Одновременно с этим что-то незнакомое нас притягивает.

«Гость» (верхняя)

— Поменялся ли ваш взгляд на экспозицию после общения с гостями и самим Акиловым на открытии?

— Редко удается получить столько искренних отзывов и столь живой интерес именно к творчеству: на вернисаж люди обычно приходят пообщаться друг с другом. В «БИЗОNе» же стало очевидно, что галерея тщательно готовится не только к экспозициям, но и к работе с аудиторией. В галерею приходит внимательный, заинтересованный зритель, настоящий ценитель искусства. Акилов рассказывал, как к нему подходили люди разных возрастов — не просто сфотографироваться рядом с художником, а поговорить, попытаться понять его работы. Это очень ценно.

Метафоричность фигуративной живописи Акилова не всегда считывается сразу. В его работах есть скрытая тайна, как в восточных миниатюрах, хотя сами сюжеты на первый взгляд просты. Женщины сидят у арыка или заглядывают за стену, мудрецы идут сквозь пустынные горные пейзажи — кто эти люди, что они делают, реальные ли это персонажи или образы? Гостям было важно услышать истории и почувствовать смысл. Александр скорее интроверт, но на вернисаже он заметно раскрылся: было видно, что он с радостью делится эмоциями.

Я и сама услышала много нового, например о его последней работе «Гость». Картина круглая — удачный эксперимент по живописной пластике в стиле фресок Джотто ди Бондоне. В Таджикистане есть православные храмы, и Александр изобразил приезжего священника, окруженного местными жителями, — человека иной культуры и религиозной традиции. Он отличается, но при этом органично вписан в среду.

Особенно гостей заворожила двухметровая работа «Бесконечность». На ней изображен широкий арык, по берегам которого сидят люди — разговаривают, наслаждаются бликами на воде, испытывают сиюминутную и вечную радость от жизни. В городах и крупных селениях Средней Азии такие каналы с чистой горной водой — часть повседневной жизни. Талант художника заключается в том, чтобы превратить реалии жизни в магию.

«Одно из программных произведений — «Бесконечность» — всегда привлекает зрителей и не оставляет в покое самого автора»

— Люди также интересовались картиной «Поэты» — почему изображены только головы людей, куда они идут ночью, что скрывают? Связано ли это с нынешним контекстом?

— Работа написана достаточно давно, в 2018 году. У Акилова на художественном факультете института кинематографии были великие учителя (например, искусствовед Михаил Алпатов преподавал историю итальянского Возрождения), которые научили его видеть определенным образом. Произведения Александра как кадры из кино, кадры из жизни.

Почему герои изображены фрагментарно? Во-первых, такой стиль был распространен у некоторых художников 1970–1980 годов. Во-вторых, так мастер уходит от реализма. «Поэты» импрессионистичны, их сложно разглядеть с первого раза, они теряются в дробленом воздухе и становятся частью пространства. Может, это вовсе не те, кто пишет стихи, а просто люди с поэтическим складом ума, некие таджикские мужчины, которые ночью направляются к святому человеку? По древней суфийской традиции в горах Таджикистана можно встретить мудрецов, что основывают свои сообщества и помогают найти ответы на тревожащие вопросы.

Дервиш с Памира: как Александр Акилов перенес магическую реальность в «БИЗОN»

— Если представить «Сон путешественника» как состояние между мирами, где именно, на ваш взгляд, происходит этот переход? В географии, памяти или же в воображении?

— В целом все работы Александра — это своего рода «сон путешественника» и в каком-то смысле путешествие во времени. В момент засыпания иногда удается уловить краткий миг, когда возникают удивительные видения и неожиданные мысли. Я, например, если не могу найти точное слово или нужный оборот для текста, специально ложусь и позволяю себе погрузиться в это состояние: сознание расслабляется и начинает работать иначе. Художник тонко чувствует это пограничное состояние — между сном и явью — и передает его в своих произведениях.

Если говорить о работе «Сон путешественника», автор сам предложил это название для всей выставки. Мне обычно непросто даются названия, но здесь абсолютное попадание: оно точно отражает настроение и внутреннюю логику его творчества. Состояние сна выражается в странной матовости: застывшие облака, «мягкие» горы… В результате возникает почти сюрреалистическая картинка, будто увиденная с высоты птичьего полета. Ведь многие из нас хотя бы раз летали во сне — и художнику удалось передать это ощущение. Кроме того, «Сон путешественника» — одна из новых работ, и, вынося ее в название выставки, мы тем самым акцентируем внимание зрителей на свежих произведениях автора.

«Сказка» (справа на фото) — роскошная в своей игре света и тени, погружающая в зеленую прохладу и покой»

— Можно ли сказать, что эта выставка не только о путешествиях, но и о невозможности окончательно вернуться в «утерянный рай»? Есть ощущение, что художник постоянно пытается через свои картины отрефлексировать то, что не может внутренне отпустить, возможно тоску по родине, которую пришлось покинуть.

— Согласна, это в том числе рефлексия. Художник родился в Душанбе, затем на время уехал учиться в Москву. В период распада Советского Союза в Душанбе началась одна из самых тяжелых гражданских войн на постсоветском пространстве и семье Акилова пришлось фактически бежать: Александр уехал в Москву, его супруга с дочерью перебралась в Германию к родственникам. С 1990 годов Александр ведет жизнь «человека дороги»: работает то в московской мастерской, то возвращается на родину, то живет с семьей. Ранее, когда была возможность, он путешествовал, например, по Италии, ездил в Италию, постигая близкую ему культуру созерцания.

Как «человек дороги» Акилов постоянно перемещается не только в реальности, но и в памяти. Он пишет не столько то, что видит здесь и сейчас, сколько образы своей юности — тот самый зеленый город-сад Душанбе, построенный его родителями. Там журчат арыки, кроны деревьев возвышаются над улицами, а солнечные блики оживляют тенистые улочки.

— Поскольку выставка представляет уже сложившегося художника, как, на ваш взгляд, меняется интонация этого «путешествия во времени» — от ранних работ к самым свежим?

— Мы не ставили перед собой задачу показать эволюцию метода в хронологии. Художник по-прежнему движется между сном и явью, возвращаясь к своим воспоминаниям. Ранние работы, 1980–1990 годов, почти не сохранились в его мастерской — они давно разошлись по музеям и частным коллекциям. Однако важно отметить, что в тот период его живопись была более сюрреалистичной. В то время доступ к альбомам западных художников был ограничен, и любые подобные издания становились настоящей ценностью. Сюрреализм завораживал, оказывал сильное влияние — его отголоски заметны, например, в картине «Ночь» (2000): неподвижные, почти каменные кроны деревьев и облака, две женщины на фоне неба, простые по форме дома и одинокая фигура бабая вдали.

Периодически Акилов обращается к импрессионистическим приемам, как в работах «Поэты» или «Муж и жена». В мерцающем, подвижном свете зрителю приходится всматриваться, чтобы различить фигуры и уловить сюжет. В более поздних произведениях заметен поворот к графичности — это видно в картине «Незнакомый путь» (2024) и в «Бесконечности». Складывается ощущение, что 2020-е годы открывают новый этап его пластических поисков, вырастающий из предыдущего опыта. От более свободной, импрессионистической манеры он в ряде работ переходит к большей структурности: усиливается графическое начало, появляется детальность, архитектурная строгость, четче выстраивается геометрия форм. При этом особую роль начинает играть диалог фактур: гладких — в изображении неба, дорог, стен — и плотных, пастозных, почти скульптурных — в кронах деревьев. Сохраняются характерные для художника необычные ракурсы, уводящие в глубину перспективы, мягкая, сдержанная цветовая гамма и тонкая игра солнечного света.

Александр балансирует между сюрреализмом, импрессионизмом и строгим фигуративом, экспериментируя и включая новые методы. Я бы не стала препарировать его творческий путь во времени, потому что он постоянно возвращается к уже найденному и одновременно движется вперед — это бесконечное творческое движение. Интересно, что даже самые небольшие его работы монументальны — еще одна особенность акиловской живописи.

«Как «человек дороги» Акилов все время путешествует в реальности и пишет воспоминания»

«Александр все-таки светский человек. Дервиши отказываются от мирского и выбирают путь, отличный от обычных людей, создают собственную систему мироустройства»

— Чем работы Акилова выделяются на фоне других представителей современной живописи?

— Александр Акилов — тонкий живописец, виртуозно владеющий цветом и фактурой. Это высокопрофессиональное искусство музейного уровня, которое отличается ярко выраженным своеобразным стилем живописно-пластического языка. Его работы узнаваемы. В отношении искусства Александра я бы использовала эпитеты «интровертное», «самодостаточное» и «интеллигентное». Оно не выносит шума и суеты, впрочем, как и сам художник. Любимые слова Акилова, определяющие суть его творчества, — «гармония» и «состояние». Художник ловит вдохновение не в сюжетах, его работы лишены литературности, а скорее сродни кадрам хорошего кино — Андрея Тарковского, Вима Вендерса. Умение формировать композицию по принципу кинокадра проявилось уже в юности: после художественного училища в Душанбе в 1970-х Александр учился на художественном факультете ВГИКа.

В работах Акилова чувствуется высочайший профессионализм старой школы, требовательность к себе — он просто не выпустит из мастерской работу, в которой хоть немного сомневается. Сам художник, говоря об уровне мастерства, с большим уважением упоминает Аркадия Пластова, Александра Дейнеку, Кузьму Петрова-Водкина, своих учителей Бориса Неменского и Владимира Токарева, также отмечает серьезный уровень Дмитрия Жилинского, Николая Андронова, петербургских монументалистов Евсея Моисеенко и Андрея Мыльникова.

Конечно, характер и интонацию творчества определяет география. Старый Душанбе с его тенистыми улицами и уютными двориками продолжает жить в работах художника. А еще невероятной красоты горы и кишлаки на склонах, осененные вековой мудростью бабаи, мягкие силуэты женских фигур, игра света и теней, переплетающихся с полосатым адрасом одежд местных жителей, пыль афганца — ветра, который приносит с собой песок, застилая желтой пеленой все вокруг. В работах Акилова живут шум горной реки, щебет ночных птиц, напевный таджикский язык, плавная и одновременно ритмичная музыка — отражение характера местных жителей. Где бы Александр ни находился, он пишет Таджикистан — волшебную страну воспоминаний и снов. Наше время — это очередная эпоха перемен. Стиль Акилова окончательно сформировался, по сути, тоже в эпоху перемен. В эти периоды стресса и турбулентности произведения Александра побуждают созерцать, оказываются пространством глубоких размышлений, спокойствия, гармонии и эстетики.

«Возникает понимание, что живописные сюжеты не выдумка, они очень реалистичны — все эти тенистые улочки с арыками, горы, кишлаки, люди. Например, потрясающее по колориту полотно «Воспоминание» 2016 года»

— В чем проявляется сочетание традиций русского и европейского символизма с восточным мироощущением в работах Александра Кузиевича?

— В искусстве Акилова много и от русского авангарда, и от русского символизма, и от итальянского Возрождения. Лично я вижу ассоциацию с творчеством русского живописца Виктора Борисова-Мусатова — в интонациях, какой-то мечтательности, погружении в невозвратное прошлое.

Для многих художников из союзных республик путь профессионального становления проходил через Москву, а важнейшей «школой зрения» становилась Италия с ее великими мастерами Ренессанса. В этом контексте на Акилова, безусловно, повлияло искусство в том числе Джотто ди Бондоне, Бартоломео Монтаньи и Пьеро делла Франчески. Их влияние ощущается в монументальности композиций, ясности форм и особом ощущении пространства. Если представить работы Акилова увеличенными и перенесенными на стену в виде фресок, они выглядели бы абсолютно органично.

Существенную роль сыграло и обучение во ВГИКе в период расцвета советской киношколы. Там внимательно изучали итальянский кинематограф — фильмы Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Лукино Висконти. Сам художник часто обращается к наследию Андрея Тарковского, особенно выделяя его ранние фильмы «Иваново детство» и «Андрей Рублев». Хотя, на мой взгляд, по своему настроению его живопись ближе к позднему Тарковскому, например к «Жертвоприношению», «Ностальгии».

Наконец, важнейший пласт — это психология восточного человека, его культурный код. Александр вырос в таджикской среде, и это сформировало особое мироощущение: склонность к созерцанию и внимание к тишине. В его работах наблюдение и медитативность становятся способом постижения мира. В результате возникает уникальное соединение: восточный менталитет преломляется сквозь русский и европейский символизм, создавая многослойное и глубоко личное художественное высказывание.

— Как думаете, насколько сильно среднеазиатская художественная школа повлияла на почерк мастера? Какие элементы традиционного таджикского стиля присутствуют в мировосприятии и визуальном языке Александра?

— Искусство Акилова мультикультурно. Есть несколько художников таджикской школы, которых искусствоведы называют интонационно близкими Акилову: Акмал Миршакар, Юрий Вайс, Азам Атаханов. Но не может быть и речи о сходстве, у каждого свой путь. Акилов берет за основу собственное восприятие мира, таджикскую эстетику, ощущение древности культуры этого иранского этноса, плавность движений, красоту природы и людей. Его дар передачи цветовых соотношений развился благодаря Таджикистану.

Контекст всегда важен, так как искусство, даже самое отвлеченное от действительности, ею питается. Акилов до сих пор бережно хранит в памяти советский Таджикистан, Душанбе своего детства, ищет фрагменты ушедшего в современных реалиях. По сей день он искренне переживает об историческом сломе, произошедшем в 1990-х годах и разрушившем многие судьбы. На выставке есть полотно «Прощание»: солнечные блики разбегаются по сиреневой стене дома, неподвижно сидящие люди, бессильно лежащие на коленях руки. Это трагичная работа посвящена той самой коллизии 1990-х.

Акилов не только живописец, но и фотограф, автор документальных фильмов. На выставке мы решили показать фильм, собранный из съемок разных лет, — он поможет погрузиться в мир художника. Александр как-то сказал: «Главное, на мой взгляд, соединить звук и изображение». Фильм и живопись прекрасно сосуществуют, взаимодополняют друг друга в пространстве зала. Например, потрясающее по колориту полотно «Воспоминание» 2016 года. Просматривая фотографии, сделанные Александром в разное время, я обнаружила, что сюжет картины навеян увиденным когда-то. То, что в некоторых произведениях воспринимается как ритуальные действа, отвлеченные от жизни, оказывается самой жизнью. В этом и заключается талант художника — пропустить реальность через свою душу и показать глубину бытия, то, что в суете мы не замечаем.

— Нет ли на этой выставке элемента экзотизации Востока, пусть даже на уровне бессознательного?

— Александр — очень свободный в своем выборе человек и никогда не подстраивается под чужое мнение. После учебы во ВГИКе его звали работать в кино с видными режиссерами, но он выбрал свободное парение в творчестве. Он не ставит себе целью изображать экзотику Востока и привлекать этим зрителей, просто пишет то, чем дышит, что вспоминает. А уже как отнесется зритель — дело другое. Мы можем найти экзотику в чем угодно, тем более если не знакомы с историей суфизма, дервишей, тайной мусульманских мест и так далее. Для многих жителей Татарстана все же эти темы близки, учитывая его крепкие исторические связи со Средней Азией. В конце концов, Шигабутдин Марджани учился в Бухаре и Самарканде.

— Самого Акилова можно назвать дервишем, учитывая его «скитания» и то, как это отражается на полотнах?

— Я бы не стала сравнивать его с дервишем. Александр все-таки светский человек. Дервиши отказываются от мирского и выбирают путь, отличный от обычных людей, создают собственную систему мироустройства. Он лишь наблюдает за ними и восхищается мудростью.

«Холст, масло — излюбленные материал и техника. Иногда он обращается к темпере, акварели, но это, пожалуй, не главное в его творчестве»

«Сейчас в целом в мире происходит стагнация»

— Как вы познакомились и сработались с Акиловым?

— Впервые я увидела произведения Акилова в 2000-х годах в Государственном музее Востока, где работала и продолжаю работать. Позднее, в 2010-м, познакомилась с самим художником. Тогда, помимо Музея Востока, я работала с фондом Марджани, который организовал несколько персональных выставок Акилова в Москве, Казани, Академии художеств Санкт-Петербурга.

Я очень ценю общение с Александром, бесконечно уважаю его и восхищаюсь творчеством. Мой диалог во времени с ним — редкий случай, когда я стараюсь не давить кураторским авторитетом, не спорить, а слушать и воспринимать.

Мы трижды вместе ездили в Таджикистан, гуляли по Душанбе, путешествовали в горы. Фанские горы, Памир сразили меня своей живописной красотой! Подозреваю, что тут не обошлось без Александра, который умеет выбирать места для остановок и созерцания. Мы отдыхали в тихих кишлаках высоко в горах, расположившись на курпачах, пили чай с вкуснейшим медом. Я слушала мелодичный таджикский язык, национальную музыку, любовалась спокойным достоинством жителей. Помню, мы пришли в гости к знакомой семье. В какой-то момент включили музыку, и маленькая двухлетняя дочь хозяев начала танцевать. Она не делала резких движений, это был удивительный танец рук, легкий поворот головы — врожденная, какая-то древняя пластика.

Для меня эти путешествия стали невероятным открытием. Надо не забывать, что вся мудрость идет с Востока — достаточно вспомнить Авиценну, Улугбека, Тамерлана. Стоит чтить эту древнюю культуру и сызмальства приучать наших детей уважать носителей уникального культурного кода.

— Как вы начали работать в Музее Востока?

— Я окончила исторический факультет, отделение истории искусства МГУ и через некоторое время решила работать. По наводке однокурсницы с искусствоведческого отделения устроилась в Музей Востока, в бывший отдел Советского Востока — отдел искусства народов Кавказа, Средней Азии, Сибири и Крайнего Севера. Восточная культура оказалась мне близка, тем более что моя мама родилась в Баку и все детство я провела в Азербайджане. До сих пор останавливаюсь, если слышу азан, голос муэдзина — для меня это некий момент истины.

— Вы курировали выставочные проекты не только в России, но и за рубежом, например в Германии и Италии. Расскажите о них.

— Раньше я плотно работала с Азербайджаном и, например, по заказу фонда Гейдара Алиева в Германии делала выставку художника, горского еврея. В Италии помогала делать выставки от Музея Востока, поскольку там очень увлекаются туркестанским авангардом. По линии фонда Марджани занималась выставками восточного авангарда в Париже, были и частные проекты. Как видите, всегда была связь с Востоком.

— Насколько европейский культурный ландшафт отличается от российского и среднеазиатского, с которым вы хорошо знакомы? По словам Александра Кузиевича, ни в Германии, ни в той же Италии нет современного искусства.

— Александр, в принципе, с некоторым неприятием относится к современной американско-европейской культуре. Он восхищается итальянским Ренессансом, вспоминает старых американских художников, но то, что происходит сейчас, для него достаточно сложно и болезненно. Не забываем, что он человек советской закалки, и это отражается в том числе на его отношении к современной западной культуре. В чем-то могу с ним согласиться. Думаю, сейчас в целом в мире происходит стагнация. Это касается и российского искусства, и Западной Европы, и Штатов и, наверное, Востока. Востоку сейчас вообще, по-моему, не до искусства.

С одной стороны, сейчас появилось больше форматов, материалов, экспериментов. С другой — тенденция, что художником может стать каждый. На самом деле чувствуется, когда у художника нет образования. Профессиональное искусство держится на трех китах — композиция, рисунок и живопись. И конечно, знание истории искусства, насмотренность. Существуют удивительные от природы звезды, и Саша это тоже признает, но их единицы.

— Можно ли утверждать, что сейчас современное искусство ориентировано на потребителя, а не на «созерцателя»? У Акилова искусство — это состояние, атмосфера, те самые три кита, о которых вы сказали, а в настоящее время большую роль играют тренды.

— Автору надо на что-то жить и чем-то питаться, чтобы были силы творить. Но, судя по моим наблюдениям, все не так катастрофично. Хороший художник в первую очередь реализует свой талант, а чтобы продвигать творчество, сотрудничает с промоутерами и галеристами. Все люди разные: кто-то думает только о финансовой стороне, а кто-то — о высоком. Я же верю в чистое искусство.

«Метафоричность фигуративной живописи Акилова не сразу можно понять. В его работах скрыта тайна»

«Волго-Камский регион — это отдельный бурно развивающийся мир совриска»

— Все чаще мы видим выставочные проекты, которые проводят связь между регионами Поволжья и Средней Азией. Чем оправданны такие параллели и где в этом диалоге заключены важные открытия?

— История взаимоотношений регионов Поволжья, особенно представителей тюркского мира и мусульманского Востока, давняя. Это и политический фон, и торговые связи, и интерес друг к другу, а в современном мире еще и взаимное желание организаторов проектов и самих художников расширить географию. В целом это прекрасно. Но есть ощущение, что в большинстве случаев формальная, официальная сторона вопроса преобладает над творческой. В результате по-настоящему яркие талантливые авторы и с той, и с другой стороны остаются вне больших событий.

— Следите ли вы за творчеством современных художников в национальных республиках Поволжья?

— Волго-Камский регион — это отдельный бурно развивающийся мир совриска, с которым хочется работать. Мне он близок духовно и ментально. Мое знакомство с современным искусством этого макрорегиона началось еще во время сотрудничества с фондом Марджани. Тогда, в 2016 году, я готовила выставку «Уфа. Точка возврата» в Московском музее современного искусства (ММОМА). Ей предшествовало исследование творческой Уфы, посещение множества мастерских. Тогда я больше концентрировалась на зрелых художниках, стоявших у истоков формирования современной художественной среды в Башкортостане и непосредственно в Уфе. Стоит оговориться, что это искусство в наибольшей степени городское. Даже родившиеся в селах художники концентрируются в Уфе, Казани, Ижевске, Чебоксарах.

В дальнейшем и сейчас, если говорить об этом регионе, я сотрудничаю с музеем современного искусства ZAMAN (Уфа). Это молодая институция с большими перспективами. Благодаря ей я расширила сферу своих изысканий и открыла много прекрасных имен. Некоторые из художников совсем молодые, но уже достойны внимания. Открытием для меня стали ижевские художники — довольно большое сообщество талантливых авторов, работающих в разных медиумах. При этом как раз в Ижевске нет галерей и минимум площадок для выставок.

— Как бы вы оценили траекторию развития современного искусства в Татарстане в последние годы?

— Искусство художников Татарстана мультикультурно. Это очень талантливые и образованные люди, которые черпают вдохновение из мирового контекста. Хотя и в их искусстве при ближайшем рассмотрении обнаруживаются элементы, которые указывают на культурный код, привязанность к месту рождения. Я не буду называть имена — этих уже давно и крепко сформировавшихся художников-профессионалов несколько, и они держат на своих плечах современное искусство республики.

Если говорить об общих впечатлениях о совриске Татарстана, о молодом экспериментальном искусстве, у меня возникло ощущение некоторой стагнации. Сравнивая с другими регионами, я бы не сказала, что Татарстан в топе. Да, официальная культурная жизнь бьет ключом: замечательные проекты делают ГСИ, «Смена», готовятся фестиваль медиаискусства, конкурс современного искусства «Казань-stars». Эти мероприятия привлекают туристов, которые в восторге от Казани. Но, копнув глубже, мы обнаруживаем отсутствие творческих сообществ современных художников, какого-то движения вне официальной плоскости. Были «Прометей», «Тасма» — казалось бы, прекрасный старт для нового искусства. Пока не совсем понятно, будет ли продолжение.

— Как думаете, почему так происходит?

— Если обратиться к казанскому искусству 1920–1930-х, мы обнаружим целую плеяду потрясающих художников-авангардистов — Фаик Тагиров, Константин Чеботарев. Баки Урманче — просто глыба изобразительного искусства. В 1990-х тоже было много интересных, андеграундных художников — Геннадий Архиереев, Олег Иванов, Наркис Пономарев и Ильгизар Хасанов, который работает по сей день. По моему мнению, проблема художественной жизни Татарстана — в ее разобщенности и отсутствии горизонтальных связей между авторами. Искусство республики сейчас — искусство индивидуалистов. Какие плоды это принесет в дальнейшем, сложно сказать.

— Наблюдается ли в московских культурных институциях запрос на новое искусство регионов?

— Да. Связано это, как мы понимаем, с политическими реалиями, а также с экономической целесообразностью. Везти из-за границы невозможно — сложно или очень дорого. И музеи, и галереи с энтузиазмом обратились к искусству российскому, в том числе современному. Для региональных художников открылись хорошие возможности прозвучать не только в своем городе и своей республике, но и поездить по России, показать себя в Москве, Петербурге.

Я и сама часто делюсь с коллегами впечатлениями о своих открытиях в регионах, показываю фотографии работ художников, собираю свою маленькую коллекцию. У меня в петербургской квартире, например, висит замечательная работа казанца Ильгиза Гимранова, а в Москве — уфимкого художника Василя Ханнанова. Но мир такой большой и интересный, все же хочется посмотреть, что там, за поворотом…