«Если бы у меня спросили, когда возникла татарская нация, я бы без колебания указал на 1909 год, когда молодой Тукай написал свое бессмертное стихотворение «Родной язык» («Туган тел»). Да, татарская нация возникла и существовала бы и без этого поэтического гимна, но она была бы беднее, не такой поэтичной и не такой трагической… Человек, который не понимает и отвергает его поэзию как устаревшую, просто не имеет ума», — пишет известный казанский археолог и историк Искандер Измайлов. В день 140-летия татарского гения Габдуллы Тукая постоянный автор «БИЗНЕС Online» объясняет, почему «европейский поэт Тукай» симпатизировал Хусаину Ямашеву и Гаязу Исхаки и по какой причине страдал от одиночества.
«Габдулла Тукай прославился именно как очень самобытный и оригинальный поэт, имеющий общетюркское звучание и славу»
На эмоциональном уровне Тукай был сторонником социалистических идей
Так и талант вдохновенный не убоится судей,
Смело творит он и ярко, силе вверяясь своей.
Габдулла Тукай, «О критике» (1912), перевод — Н. Сидоренко
В 1886 году 26 апреля (14-го по старому стилю) в деревне Кушлауч Казанской губернии родился мальчик, ставший не просто выдающимся поэтом, а человеком, по жизни которого «привыкнут люди время мерять». Мальчик рос, учился и был похож на многих своих сверстников, но постепенно в нем созревал и креп поэтический талант. Он мужал и развивался, рвался наружу и выплескивался на страницы ровными быстрыми строчками. Сначала это казалось забавой, затем стало даром, а уже позднее — настоящим проклятьем. Это Габдулла Тукай, который видел и ощущал жизнь по-своему, со своим миропониманием.
Будущий гений был далек от классической мусульманской образованности, хотя учился в медресе. Благодарных слов в адрес учебы (зубрежка малопонятных текстов, а тем более жизнь в тесных и холодных стенах) у него не находилось. Наоборот, он всячески подчеркивал, что настоящее просвещение и образование лежит за пределами этих старометодных и даже джадидистских медресе. Он читал много, впитывал новые знания, призывал к ним своих современников. Европейские знания, проникавшие в татарскую среду через русские книги, журналы и газеты, казались ему глотком свежего воздуха. Наш земляк призывал своими стихами и статьями впитывать эти знания, развернуть подлинное просвещение на европейский лад. Смеялся над потугами некоторых ревнителей старины сохранить средневековое прошлое, над желанием не допустить новые идеи в татарские мектебы и медресе, закрыть пути к новым прогрессивным идеями что в изучении окружающего физического мира, что в понимании социальных условий.
Не исключено, что Тукай на эмоциональном уровне был сторонником социалистических идей. Образованности, чтобы оценить их, у него не было, но он явно им симпатизировал. Проводником этих идей для него был Хусаин Ямашев, чьи взгляды для татарского общества были в начале XX века довольно маргинальными, но его призыв к справедливости, логичность теории не могли не вызвать отклик если не в мировоззрении, то в душе молодого поэта. Именно этим объясняется проникновенные строки стихотворения, посвященного политическому деятелю. Ни о каком другом политике (если не считать иронических и даже злых стихов о депутатах Государственной Думы) Тукай таких слов не писал, что говорит о духовной близости.
В этом есть еще один аспект. В творчестве молодого татарского поэта много ссылок на русских поэтов и писателей — Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Аполлона Майкова и Льва Толстого, даже Уильяма Шекспира. Некоторые недалекие авторы современных российских — пусть и маргинальных — изданий, принижая его роль как поэта, уничижительно писали, что он прославился как переводчик. Оставим на их совести эти глупые инвективы. Тукай прославился именно как очень самобытный и оригинальный поэт, имеющий общетюркское звучание и славу.
«Как любой европейский поэт, Тукай писал какие-то произведения «по мотивам», то есть перекладывал на татарский язык некую мысль, облекая смысл, почерпнутый им у другого поэта, в новую литературную форму»
Осознанно бросал вызов старине, призывая обновлять прежние истины
Здесь надо подчеркнуть, что само обращение именно к русским поэтам было определенным разрывом шаблона. Как любой европейский поэт, Тукай писал какие-то произведения «по мотивам», т. е. перекладывал на татарский язык некую мысль, облекая смысл, почерпнутый им у другого поэта, в новую литературную форму. Никто ведь не скажет, что Александр Пушкин прославился переводами Горация или Байрона. Но Тукай тем самым открыл новый жанр, который популярен и любим народом до сих пор. В некотором роде это перевод, но это еще и вызов традиционному обществу.
Что писал поэт, отвечая недоброжелателям и ворчунам после того, как перевел «Слова Толстого»: «Если скажут: „В том же духе был у нас Гайнель-гыйлем, мы, бывало, все имели“, — отвечать я стану всем». Т. е. набор мудрых высказываний у татар был и читался всеми, но толку от этого не было. Авторитет старины перестал работать, а новых не появилось, поэтому Габдулла Тукай пытался достучаться до татар через мысли бесспорных авторитетов, таких как Толстой. Тем самым татарский поэт осознанно бросал вызов старине, призывая обновлять прежние истины, которые уже стерлись от времени, ибо форма подачи их также должна соответствовать времени.
Но в этих словах — «Мы, бывало, все имели» — есть и горечь. Имели, да не сохранили, не использовали. Имели, да утратили. Эта мысль о потерянной славе предков, о том, что многое у нас было. Есть подобная ностальгическая нотка даже в поэме «Шурале»: «О, свидетели былого, слезы дедовских времен, / Чье оброненное слово изменяло бег времен!» Все это как в театре, где вековые сосны стоят, устремив вверх стволы, как копья воинов Чингисхана. Эти и многие другие отрывки показывают, что у Тукая были свои представления о прошлом, об истории народа, о том, как возродить эту «славу дедовских времен». Он видел это возрождение через просвещение, пропаганду знаний. Но эти знания ему явно виделись не через погружение в прошлое и не переживание того, что «когда-то у нас все было».
Нет, это деятельное чувство, устремленное в будущее, чтобы память о великих предках и «славе дедовских времен» заставляла учиться, мыслить и трудиться. Чтобы татары сами гордились своим прошлым и настоящим, а главное — чтобы так о них говорили другие народы. А не так, как иронизировал сам Тукай: «А если о татарах речь? Тогда ты, / Слов не найдя, бормочешь: „Бородаты…“». Конечно, это литературная гипербола, которая имеет отсылку к традиционному исламу, намек на то, что некоторым людям нечем гордиться, кроме ревностного следования традициям. Но время модерна при внешнем следовании традициям требует насыщения ее новым содержанием. Постоянно и регулярно требует обновления и модернизации. Как говорится в другой книге: «Надо очень быстро бежать, чтобы удержаться на месте. Чтобы куда-то прийти — надо бежать еще быстрее».
Так и Тукай, ностальгируя о прошлом, на самом деле думал о движении вперед, думал, как эту традицию — историю, литературу, фольклор — преобразовать в полезные сущности — сказки, поэмы и стихотворения. Они должны были учить, помогать людям, черпать духовный опыт, освоенный уже поэтом. И это было, на его взгляд, очень важно.
«Тукай жил в эпоху мировоззренческого, духовного и политического перелома. Он его чувствовал и болезненно переживал»
Тукай и Гаяз Исхаки
Талант Тукая рвался наружу, но молодой поэт сомневался в своей способности правильно описывать чувства, его обуревали сомнения — насколько он, молодой человек, не имеющий богатого жизненного опыта, может писать о тонких чувствах и общественных проблемах? Не является ли это излишним самомнением? Не слишком ли он категоричен? Его дух бьется, он сам, мятущийся и динамичный человек, не способен долго сидеть на месте. Постоянно движется, бурлит. Его не понимают. А он страдает от одиночества, от силы таланта, который разрывает его изнутри. Пишет и пишет, стихи вызывают всеобщий восторг и осуждение. Никто не остается равнодушен. Его язык понятен и прост, а мысли созвучны времени. Он творит за бессмертие.
Будет трюизмом сказать, что Тукай жил в эпоху мировоззренческого, духовного и политического перелома. Он его чувствовал и болезненно переживал. Одним из таких трагических эпизодов стало падение авторитета духовенства. Болезненно, потому что именно ислам и муллы долгие века являлись тем щитом, крепостью, которая сохраняла татарскую мусульманскую общину, давала ей возможность не просто выживать, а успешно развиваться.
Однако вызов, брошенный временем татарскому обществу во второй половине XIX — начале XX века, оказался более глубоким и сложным, чем обычная и привычная политика, проводившаяся царским правительством. На этот раз угроза исходила от того института татарского общества, который долгие 300 лет был хранителем национальных традиций и устоев, выразителем его политических взглядов и интересов, — со стороны духовенства и, что было гораздо опаснее, со стороны традиционной «кадимистской» школы. Нерв этого хорошо чувствовал Тукай, направляя критические стрелы в худших представителей духовенства: «Чистоган, вражда, шпионство — вместо братства… / Мусульмане, старину перемудрило это время новой…»
Тукай был не одинок в своей критике. Всю глубину разверзшейся пропасти понимали интеллектуалы и предупреждали о приближении к ней. Вероятно, наиболее ярким стал великолепный футуристический фантастический роман с вкрапленными в него философскими эссе Гаяза Исхаки «Через 200 лет — исчезновение». В нем тогда еще начинающий писатель Исхаки сделал прогноз: или татарский народ изменится, или исчезнет. На его страницах была дана нелицеприятная характеристика нации — самодовольству верхов общества, косности и консерватизму мулл, инертности народа. Все это, по его мнению, уже поставило народ на грань гибели, неумолимое время начало свой последний отсчет… Каков же выход? Исхаки предлагает модернизироваться, стать современной европейской нацией и начать политическую борьбу за свои права. Мысли у великих писателей, очень разных и по образованию, и по жизненному опыту, были весьма сходными.
«Образная и глубокая по мысли поэзия Тукая, написанная простым языком, понятным всем татарам, стала тем центром, который сделал татарский литературный язык поистине национальным»
Польско-литовские татары, утратив свой язык, перешли на белорусский
Есть еще один аспект, который мы всегда должны помнить, говоря о Тукае и его эпохе.
Это было время, когда происходило формирование татарского современного национального языка. Процесс проходил веками и во множестве стадий. К началу XX века в татарском народном языке сложилось три диалекта: западный (мишарский), средний (казанско-татарский) и восточный (сибирско-татарский). Внутри них имелись различные говоры. Например, в среднем диалекте — закамский, параньгинский, нагорный, мензелинский, бирский, пермский, нократский, касимовский и др., а в восточном говоре — тоболо-иртышский, тюменский, барабинский, томский и др. Язык астраханских татар близок к среднему диалекту, но имеет определенную специфику, обусловленную влиянием ногайцев и крымских татар. Польско-литовские татары уже в XVI веке, утратив свой язык (близкий по ряду особенностей к языку золотоордынских татар), перешли на белорусский, а в XIX веке частично на польский и русский языки.
Иногда раздаются дилетантские голоса, что деление татарского языка на говоры является уступкой сепаратизму и служит обоснованием разделения его на части. Или даже как потенциальная возможность присоединения того или иного говора к другим языкам. Разумеется, никто не может забрать возможность считать параньгинский говор частью луговомарийского языка, как и всякие другие еще более экзотические варианты. Например, некоторые считают кубанский говор русского языка отдельным «казацким» или даже диалектом украинского языка.
Должны ли лингвисты прекратить изучение русских говоров Северного Кавказа? Полагаю, что нет. Должны ли специалисты создавать критическую базу? Конечно. Ссылки на то, что какой-то там академик что-то считает по поводу лингвистических реалий, ничего не значат, если они не прошли критическое обсуждение и не получили одобрения большинством научного сообщества. Вообще, реальным препятствием к тому, чтобы произвольно «нарезать» те или иные диалекты, является то, что ситуация с говорами и диалектами не какая-то tabula rasa (первоначальное состояние сознания человека — прим. ред.).
Их современное состояние — это следствие долгого исторического пути, когда единое целое татарских языков имело в средние века свой общеразговорный городской койне (язык, сформировавшийся как средство общения для смешанного населения, проживающего в городе, — прим. ред.) и общий литературный язык. Вот именно это и является тем самым важным фактором, который позволяет говорить, что диалекты и говоры — это часть одного, в данном случае татарского, языка. Если уместно сказать, это общинные формы языка, возникшие во время обособления, отрыва от общей основы, но сохранившие местные языковые формы общения в быту и формы литературного языка для письменной речи и высокой культуры. То, что какие-то лингвистические формы (произнесение звуков, лексика и т. д.) могут быть похожи на те, что у соседей, ничего в лингвистическом смысле не значат. А вот формы литературного языка точно отделяют их от всех соседей, делая фонетику и лексику говором татарского языка, а не какого-то другого.
«Как происходило формирование современного татарского национального языка, мы видим в трудах Марджани, Насыри, Фахрутдинова, Ибрагимова, Камала и другтх. Тукай занимает в этом ряду почетное место, если не первое»
Человек, не заплакавший, когда дети поют «Туган тел», не имеет души
Именно наличие национального языка, общеразговорного и литературного, отличает татар от языков соседей. У нас эти формы языка имеют вековую историю, тогда как у соседей традиции зародились едва ли не в конце XIX века. Иногда приходится слышать, что, например, башкиры пользовались татарским языком как своим литературным, поэтому он не может считаться фактором единства татарской нации и ее языка. Аргумент просто смешон! Это все равно что сказать, что поскольку кто-то из башкирских авторов писал по-арабски, то башкирский язык может считаться диалектом арабского языка, а вся арабская письменная традиция — башкирская. Это точно так же, как когда кто-то пытается выдать старотатарский литературный язык за древнебашкирский. Глупый и бессмысленный вздор!
Татарский язык формировался вместе с современной татарской нацией и имеет целый ряд особенностей (лексика, фонетика, синтаксис и т. д.), которые объединяют между собой диалекты и говоры поволжско-приуральско-сибирских татар, что отличает его от других тюркских языков. Современный литературный татарский язык сформировался на основе среднего диалекта при заметном участии западного (мишарского) диалекта. Происхождение его связано с формированием в Золотой Орде норм общегородского койне (огузо-кыпчакского типа тюркского языка). На нем созданы такие произведения старотатарской литературы, как «Гулистан бит-тюрки» Сейфа Сараи, «Мухаббат-наме» Хорезми, «Хосрау-и Ширин» Кутба, «Нахдж ал-фарадис» Махмуда ас-Сараи ал-Булгари и др.
Поволжские тюрки́ функционировали среди татар Восточной Европы в качестве литературного языка до середины XIX века, когда на его основе при участии западного и среднего диалектов татарского языка происходило формирование современного татарского национального языка. Их мы видим в трудах Шигабутдина Марджани, Каюма Насыри, Резаэтдина Фахрутдинова, Дердменда, Исхаки, Галиаскара Камала, Фатыха Амирхана, Маджита Гафури, Галимджана Ибрагимова, Шарифа Камала и др.
Тукай занимает в этом ряду почетное место, если не первое. А скорее так и есть. Это все равно что спорить, кто создал литературный русский язык, — Николай Карамзин или Пушкин. Как ни велико значение исторической прозы, но стихи и поэмы имеют совсем другую степень воздействия на умы и сердца людей. Образная и глубокая по мысли поэзия Тукая, написанная простым языком, понятным всем татарам, стала тем центром, который сделал татарский литературный язык поистине национальным.
Если бы у меня спросили, когда возникла татарская нация, я бы без колебания указал на 1909 год, когда молодой Тукай написал свое бессмертное стихотворение «Родной язык» («Туган тел»). Да, татарская нация возникла и существовала бы и без этого поэтического гимна, но она была бы беднее, не такой поэтичной и не такой трагической. И если бы Тукай написал только одно это стихотворение, то он навеки бы заслужил вечную память и благодарность татарской нации: «О язык мой, ты опора в испытаньях бытия, / С детства близкий и понятный, радость и печаль моя».
Эти строчки сохраняли и будут сохранять нашу нацию, оправдывать ее существование и то, что молодой поэт — символ татар в мире! Молодой поэт без бороды. Символ и суть нашей культуры, душа татарской нации.
Человек, который не понимает и отвергает поэзию Тукая как устаревшую, просто не имеет ума. Человек, не заплакавший, когда дети поют «Родной язык», не имеет души.
«Но все же горестно сердцу, жребий твой очень тяжел, / Коли судит тебя проходимец, невежда и осел…»
Комментарии 57
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.