Одним из наиболее заинтересовавших меня событий стала историческая победа партии «Альтернатива для Германии» (АдГ) на выборах в Саксонии-Анхальте
Кризис двухпартийных систем
На неделе одним из наиболее заинтересовавших меня событий стала историческая победа партии «Альтернатива для Германии» (АдГ) на выборах в Саксонии-Анхальте. Иностранные СМИ назвали этот результат «политическим землетрясением». Еще бы, и это после миграционного кризиса, экономического спада Германии и деиндустриализации, провала политики канцлера Фридриха Мерца, ремилитаризации и военных расходов и провала брандмауэра (бойкота партии другими политическими организациями — прим. ред.)! Британское издание The Spectator пишет, что основное внимание АдГ сосредоточено на иммиграции и именно это снискало ей множество голосов. The New York Times называет экономический спад и деиндустриализацию в Германии фундаментальными причинами недавнего роста поддержки партии. Многие издания упоминают среди причин то, что Мерц вывел военные расходы из-под конституционного «долгового тормоза». Параллельно гражданские расходы остались под ограничениями, канцлер продолжил сокращать социальные программы, заявив немцам, что им нужно «больше работать».
В «БИЗНЕС Online» в четверг вышло большое интервью политолога Александра Рара на тему победы «Альтернативы для Германии» и последствиях этого. Я считаю его и подобные объяснения поверхностными. По моему мнению, суть в кризисе двухпартийных систем. Двухпартийные системы, согласно методологии Владимира Ленина, — авторегулятор хаоса (частной инициативы) и порядка (госрегулирования), реализующий в своем развитии по спирали механизмы устойчивости и изменчивости, свойственные всем живым системам и разделенные по функциям времени и пространства. Для эффективной работы с двухпартийной системой реальные программы и действия должны быть существенно различны по главному параметру — хаос/порядок, что подтверждается экспериментально на основе длинных рядов ВВП Соединенных Штатов.
В живой природе устойчивость и изменчивость — это два враждующих, но необходимых механизма. Первый сохраняет достигнутое, второй ищет новое. В политике эту роль играют две партии: одна тяготеет к государственному регулированию (устойчивость), другая — к рыночной свободе (изменчивость). Но работает ли эта связка автоматически? Ленин в своих философских тетрадях писал: «Явления на высших уровнях развития не повторяют низшие, а преобразуют их». Биологическая эволюция дала нам два противоположных инструмента: гомеостаз (способность сохранять постоянство) и мутагенез (способность меняться). Они разделены в пространстве (в половых клетках мутации редки, в соматических — часты), во времени (онтогенез консервативен, филогенез изменчив) и по функциям (сохранение против поиска).
Английский психиатр, кибернетик Уильям Росс Эшби учил, что любая адаптивная система должна иметь регулятор, который отслеживает внешнюю среду и переключает режимы. В социальных системах таким регулятором часто выступает двухпартийная демократия. Одна партия — это «страж устойчивости», она строит социальные буферы, национализирует, регулирует. Другая — «агент изменчивости», которая дерегулирует, приватизирует, рискует. Идея проста: когда вокруг хаос — нужна устойчивость, когда порядок — нужна гибкость. Но как понять, что пора переключиться?
Единственный случай, когда смена партии совпала с кардинальным улучшением экономики, — это 1933 год. Но тогда 32-й американский президент Франклин Рузвельт не просто сменил республиканца Герберта Гувера, он перевернул всю парадигму
Как американские президенты круто меняли курс своей страны
В строгой теории оптимального управления, развитой академиком Львом Понтрягиным, доказывается: чтобы система эффективно следила за непредсказуемой средой, она должна использовать релейное (дискретное) переключение между двумя крайними режимами. Похожую идею развивает теория катастроф: система имеет два устойчивых состояния — режим устойчивости и режим изменчивости. Переход между ними происходит скачком, когда внешние параметры пересекают критическую границу. Применительно к политике это означает, что переключение между партиями имеет смысл только в том случае, если их программы действительно соответствуют двум разным аттракторам, т. е. дают разные значения соотношения государственного и рыночного начал. Если же партии сближаются до центристской серости, система вырождается в монорежимную и выборы становятся лишь ритуалом. Именно эту гипотезу я проверил на реальных данных.
Как измерить «разность» между партиями? Для этого я использовал так называемые индексы регулирования. Самый известный — индекс экономической свободы, рассчитываемый газетой Wall Street Journal и исследовательским центром Heritage Foundation, а также показатель Quality of Regulation от Всемирного банка. Чем выше эти индексы, тем меньше государственного вмешательства, тем больше изменчивости. Обратная им величина — доля госрасходов в ВВП — отражает устойчивость. Соотношение этих величин (назовем его R) и есть численная мера консерватизма системы. Если при смене власти R резко меняется, значит, партии реально разные. Если почти не меняется — значит, они «братья-близнецы».
Что показал вековой опыт США? Я взял ежегодные данные по ВВП Штатов с 1929-го по 2024-й и выделили пять кризисных моментов, когда происходила смена президентской партии. Это 1933, 1981, 1993, 2009 и 2021 годы. Для каждого вычислил средний рост ВВП за два года до и два года после смены, а также изменение R — т. е. насколько сильно изменился баланс между государством и рынком. Результаты сведены в таблицу, которая красноречивее любых слов.
Что видно из таблицы? Во-первых, единственный случай, когда смена партии совпала с кардинальным улучшением экономики, — это 1933 год. Но тогда 32-й американский президент Франклин Рузвельт не просто сменил республиканца Герберта Гувера, он перевернул всю парадигму: создал систему социального страхования, ввел регулирование финансов, запустил мегапроекты общественных работ. Показатель R скакнул гигантски — устойчивость восторжествовала в ответ на Великую депрессию. Это как раз тот случай, когда партии были абсолютно разными.
Во-вторых, в 1981 году Рональд Рейган, 40-й президент США, тоже круто изменил курс, но в противоположную сторону, резко снизив налоги и дерегулировав экономику. Однако его реформы наложились на жесткую денежную политику ФРС, начатую его предшественником — президентом Джимми Картером. В результате первые два года рост замедлился и улучшение пришло с опозданием. Здесь большая дистанция сработала, но с временным лагом и с побочным эффектом.
В-третьих, в 1993, 2009 и 2021 годах смена власти практически не изменила R-показатель. Джордж Буш – старший и Билл Клинтон были близки по духу (оба центристы). Джордж Буш – младший и Барак Обама действовали по единому антикризисному сценарию (оба спасали банки и автопром). Действующий президент Штатов Дональд Трамп и его предшественник Джо Байден раздавали деньги во время пандемии по одной и той же схеме. Смена вывески ничего не поменяла. Рост в эти периоды объясняется либо циклическим отскоком (после рецессии), либо эффектом низкой базы (как после «ковидного» спада 2020 года).
Действующий президент Штатов Дональд Трамп и его предшественник Джо Байден раздавали деньги во время пандемии по одной и той же схеме
Смена власти не панацея
Двухпартийная система — это не волшебная палочка. Она работает как адаптивный механизм только тогда, когда партийные платформы действительно различны по своей сути. Это различие можно измерить через индексы регулирования и долю государства. Если оно превышает некий порог, выборы превращаются в осмысленное переключение между устойчивостью и изменчивостью, что позволяет системе подстраиваться под хаос или порядок внешнего мира. Если же партии сливаются в центре, их смена не дает экономике ничего — она лишь создает иллюзию обновления. Именно это мы наблюдаем в последние десятилетия в США и Европе. Возможно, именно поэтому американский экономический рост все больше зависит от внешних факторов, а не от партийной принадлежности Белого дома.
Ученые от Эшби до Льва Понтрягина предупреждали: в непредсказуемом мире выживают системы, способные к дискретным переключениям между качественно разными режимами. И для этого режимы должны быть качественно разными. Если одинаковые — они не спасают, а лишь растягивают неизбежное.
Смена власти не панацея. Она эффективна, только если партии действительно предлагают альтернативные пути развития. Проверка на истории США это подтверждает: только один из пяти кризисных переходов дал явный положительный эффект, именно там разница в программах была колоссальной. Сломалась двухпартийная система — не немецкая конкретно, а как таковая, как тип политического устройства, который полвека считался образцовым. И АдГ лишь одно из проявлений.
Во времена Клинтона с его «третьим путем», премьер-министра Великобритании Тони Блэра и немецкого канцлера Герхарда Шредера в Европе пошла волна конвергенции. Республиканцы и демократы, консерваторы и социал-демократы стали предлагать электорату, по сути, одну и ту же программу с разными обертками. Глобализация, финансовизация, дерегулирование — все проводилось одинаково. Книга «Конец истории и последний человек» Фрэнсиса Фукуямы был не прогнозом, а описанием: история действительно остановилась, потому что авторегулятор замер в одной точке. Обе иглы сошлись к центру. Двухпартийная система перестала дышать. А вдох без выдоха — это уже не равновесие, это удушье. Когда авторегулятор ломается, система не замирает — она начинает порождать то, чего в ней прежде не было. Давление, которое раньше разряжалось через смену двух различимых программ, теперь ищет другие выходы.
Избирателю больше нечего выбирать
В США этот процесс проявился как восстание против партийного истеблишмента с обеих сторон: американский сенатор Берни Сандерс и социалистическое крыло внутри демократической партии, Трамп и националистическое крыло внутри республиканской. Оба не сторонние силы, а реакции на то, что партия перестала выполнять свою функцию в авторегуляторе. Социалисты в демократической партии — это не «левый дрейф», а попытка восстановить утраченную разность потенциалов: если республиканцы и демократы неразличимы по экономической программе, единственный способ снова стать разными — сдвинуться влево. Точно так же АдГ в Германии — это не популизм и не правый радикализм в узком смысле, а попытка системы породить партию, которая будет существенно отличаться от всех остальных по параметру порядок/хаос.
В Германии слом еще очевиднее. Христианско-демократический союз (ХДС) и Социал-демократическая партия после Шредера и Ангелы Меркель практически срослись в политический конгломерат с «зелеными» — так называемый брандмауэр против «Альтернативы для Германии» довел дело до абсурда: консерваторов заставили вступать в коалицию с левыми, и ХДС стал «латентным левым». Избирателю больше нечего выбирать. АдГ выросла не потому, что немцы вдруг поумнели или поглупели, а по той причине, что система породила дефицит различия. А природа, как известно, не терпит пустоты.
Если авторегулятор живых систем работает по логике, которую мы наблюдаем в природе, то в условиях растущей неопределенности среды размах колебаний должен увеличиваться. Это базовое свойство адаптивных систем: чем сильнее возмущения, тем шире должен быть спектр доступных реакций. Когда среда стабильна, узкая полоса вариаций достаточна. Когда среда турбулентна — миграционные кризисы, войны, технологические разрывы, климат, — это может привести систему к гибели.
Переводя на язык партий: в условиях растущей неопределенности разрыв между реальными программами двух партий должен расти, а не сужаться. Оптимум устойчивости и изменчивости сдвигается в сторону большей изменчивости, потому что старые решения перестают работать, а система нуждается в принципиально новых. Если две партии продолжают предлагать одно и то же, авторегулятор не справляется и система порождает «третью силу», которая, в свою очередь, либо разрушает двухпартийную структуру, либо заставляет ее перестроиться. АдГ, ультраправая партия «Реконкиста» во Франции, социалисты в демократической партии США — все это не эпизоды, а восстановление разности потенциалов, которое система осуществляет снизу, поскольку сверху оно заблокировано партийным истеблишментом, застывшим в позе «нет альтернативы».
Победа партии «Альтернатива для Германии» — история не о мигрантах и не о Меркель или Мерце. Это история о том, как двухпартийная система, утратившая способность к содержательному различению, порождает то, что заполнит образовавшийся вакуум. Миграция, экономика, восточные обиды — это поверхность. На глубине же — слом авторегулятора, который перестал обеспечивать базовое для любой живой системы соотношение устойчивости и изменчивости. Для России и других стран с двухпартийными системами (или их аналогами) важно, чтобы программы партий не «сливались» в центре и чтобы выборы не превращались в бессмысленную замену шила на мыло.
Фото на анонсе: © IMAGO/dts Nachrichtenagentur / www.imago-images.de / www.globallookpress.com
Мнение авторов блогов не обязательно отражает точку зрения редакции
Комментарии 15
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.