«Что было у татар до баяна?»: как Айдар Абдрахимов возвращает музыку предков

Мультиинструменталист и композитор Айдар Абдрахимов: «Сейчас занимаюсь созданием, возрождением и популяризацией традиционной музыки, при этом совершенно не отрицая современных находок и возможностей» Фото предоставлено Айдаром Абдрахимовым

«Весь прогресс идет вперед, а я решил пойти назад»

— Айдар, вы недавно вернулись из Тарусы, с форума с татарской тематикой. Что это был за фестиваль?

— Меня туда пригласила композитор Миляуша Хайруллина. Планировался небольшой трехдневный фестиваль, который назывался «Татарская мозаика». Там были Миляуша со своими музыкантами, Эльмир Низамов, Илюса Хузина, Эльмира Калимуллина. Я поехал туда дуэтом со своим другом Эриком Марковским. Мы с ним двигаем тюркскую, восточную музыку в Казани.

Я даже не знал, что это за фестиваль. И когда туда попал, конечно, обалдел. Таруса — небольшой город в Калужской области, но очень культурно насыщенный. Тарусу можно сравнить, наверное, с нашей Елабугой. Вроде небольшой город, а приезжаешь — музеи, фестивали, все красиво, хорошо.

В Тарусе есть Дом литераторов. Рядом Ока, природа — знаете, как с картин русских художников. Рядом с Домом литераторов в свое время была дача Цветаевой. И там живет Исмаил Ахметов. Очень хороший человек, поддерживает много творческих проектов в Калужской области и Татарстане. Исмаил-абый сам татарин, вырос в Казахстане, в небольшой деревне.

В Тарусе живет мастер Марко Бравура, итальянец, который переехал туда с семьей. Внизу Дома литераторов у них большая мастерская. В том числе Марко Бравура сделал птицу Самрух, которая стоит в театре Камала. Вот эти большие крылья — это его работа.

— А в чем была суть самого фестиваля?

— Исмаил-абый — большой любитель мозаики, и все к этому в итоге привязалось. Поэтому фестиваль и назвали «Татарская мозаика». Мы сами были как разные детали этой мозаики: музыканты, артисты. Миляуша, Эльмир — композиторы, были певицы, а я инструментальный исполнитель.

Мы с Эриком играли на открытии. На следующий день была хоровая капелла, которая пела на татарском, был вечер с песнями. Концерт прошел с фурором. Даже на нас, безызвестных артистов (я сейчас про себя говорю), в первый день пришло много людей. Было много позитивных отзывов. И даже итальянская семья Марко, которая там живет, сказала про нашу музыку: «Вот вы действительно играете татарскую музыку».

— А что вы играли?

— Мы взяли в основном народные темы, немного композиторской музыки и сделали свои обработки, импровизации, смешивали разные стили. Например, я взял песню «Син сазыңны уйнадың», играл ее на сазе.

— Вы как-то рассказывали, что это особенная песня…

— Геннадий Макаров (музыковед, этнограф, преподаватель Казанской консерватории — прим. ред.) рассказывал мне про эту песню, что у нее какой-то древний мотив и она была написана в размере семь восьмых. Кто знает, тот поймет. Сейчас мы ее исполняем на восемь восьмых, то есть более ровно. А источник по ритмике похож на татарские мунаджаты — там размер немного неровный. И мы как бы вернули песню к истокам. А сыграли мы ее в традиции иранско-персидской музыки, с импровизациями.

Песню «Сандугач» я играл на индийской флейте. Соответственно, мы сделали ее немного в стиле панджаби, придали такое индийско-тибетское звучание. Был у меня и африканский уд. И на нем мы играли, вообще не поверите, колыбельную Габдуллы Тукая, которую Эльмира поет. Мы сделали ее в таком африканско-марокканском стиле. Это удивительный фестиваль, могу сказать, татарская душа там, в этих калужских лесах, тоже присутствует.

— Вернемся в Казань. Как получилось, что такой молодой человек начал интересоваться древней музыкой? Почему не ушли, например, в гитару?

— Я сам родился в Казани. Мама из Казани, когда был маленьким — наша семья переехала в Верхний Услон. У меня оттуда папа, әби (бабушка), бабай (дедушка) уже жили там. Верхний Услон — поселок русскоязычный, поэтому я татарский знаю плохо, сейчас стал учить.

В Верхнем Услоне я окончил музыкальную школу по классу гитары, а в 2015 году поступил в Казанский музыкальный колледж к Харисову Виталию Вакифовичу. Он был первым, кто познакомил меня с такими инструментами, как саз, думбра. Я все это видел у него — на шкафах, на стенах висело.

Саз очень долго просто лежал на шкафу. И я как-то поинтересовался: «Можно я попробую, посмотрю, что это за штука такая?» Поиграл, попробовал — и ничего не понял. Я подумал: «Ну никогда я не буду играть на этих инструментах. Зачем мне это все надо?» Потому что есть гитара. Тогда я думал, что гитара — самый лучший инструмент на свете, буквально грезил международными гитарными конкурсами.

В 2019 году, когда я уже выпустился, пошел в консерваторию как композитор. И когда стал изучать композицию, мне стало интересно все. Я понял, что композитор должен знать специфику музыкальных инструментов. Приходил к скрипачам: «А вот как у вас это устроено?» Общался с вокалистами, узнавал возможности, диапазоны.

И я почувствовал какой-то поворот в сторону возвращения к корням. Стало интересно: а что вообще татары представляют собой на самом деле? Потому что на нас очень большое влияние оказала европейская культура. И сейчас мы находимся где-то в балансе между своим аутентичным, традиционным и европейским, современным.

До этого круг моего общения составляли в основном академические музыканты, воспитанные в европейской традиции. А тут меня начало притягивать другое — восточная музыка, татарские инструменты. Причем еще 6–7 лет назад всего этого было очень мало. Татарским инструментом все считали баян, может быть, немного курай, а все остальное воспринималось как экзотика.

Даже на уроках татарской музыкальной культуры нам эти инструменты примерно так и преподавали: была у татар восточная скрипка, играли на ней сидя, положив на колено, был кубыз — инструмент, на котором пять нот еле-еле сыграешь. И ты сидишь и думаешь: «Ну что это за ерунда? Зачем нам эти аутентичные инструменты? Были и были, бог с ними».

Вот я увидел кубыз — варган — в книжке, и там написано: «Диапазон — пять нот». Я подумал: «Ну что это такое — пять нот?» А сейчас это один из моих любимых инструментов, потому что там на самом деле кладезь возможностей.

Просто даже сами учителя толком не слышали и не видели этих инструментов и не знали, что о них рассказать. Все знают великие сонаты, симфонии, концерты для скрипки. А вот к тюркским инструментам было мало доступа.

У меня появилась лютня, сначала я ушел в европейскую старинную музыку. А потом стал думать: откуда у нее самой ноги растут? Начинаешь копать и приходишь к арабской культуре, Африке, восточной музыке. Получается определенный путь: от этой арабской, восточной, африканской музыки — через Европу, где она менялась, модернизировалась, — и уже потом к нам. А мне стало интересно: что было первоначально?

И я пошел обратным путем. Весь прогресс идет вперед, а я решил пойти назад. Это на самом деле очень интересно: ты никогда не знаешь, что будет впереди, зато можешь попытаться узнать, что было раньше.

Так я постепенно пришел к татарским инструментам. Стал узнавать, какие они были. Оказывается, у татар были думбра, саз, зурна, дэф. Казалось бы, простейшие инструменты, но звучат очень интересно. И вот, двигаясь этим обратным путем, я начал собирать целую коллекцию.

«Если быть совсем аутентичными, далеко с этим тоже не уйдешь. Так или иначе приходится искать баланс» Фото предоставлено Айдаром Абдрахимовым

«Я хочу играть на сазе и Баха, и Паганини»

— И сейчас вы занимаетесь возрождением старинных инструментов?

— Сейчас занимаюсь созданием, возрождением и популяризацией традиционной музыки, при этом совершенно не отрицая современных находок и возможностей. Мне как раз интересно находиться где-то между аутентичным и современным.

Потому что, если быть совсем аутентичными, далеко с этим тоже не уйдешь. Так или иначе приходится искать баланс. Мы соберем и абсолютно аутентичные инструменты на жильных струнах. Пускай они еле-еле звучат — все равно сделаем такой ансамбль. И одновременно будет современный ансамбль.

Мне стало интересно заниматься именно этим. Я понял, что это то, что могу делать профессионально. Можно исполнять сложнейшие европейские произведения — это очень круто, но требует невероятного мастерства: надо годами, часами сидеть и оттачивать технику. А дальше — бесконечные конкурсы, борьба, соревнования.

А я хочу творить, создавать. И понял, что путь изучения, возрождения и популяризации традиционной музыки для меня гораздо интереснее и понятнее. И людям, как оказалось, это тоже нужно.

— Какие инструменты были у татар? Можно перечислить хотя бы основные — духовые, струнные, ударные?

— Я бы сказал, не были, а были и есть. Просто в какой-то момент их использование сильно сократилось.

Татарская думбра, по находкам Геннадия Михайловича Макарова, была лопатовидной формы. Мы как бы пытаемся приблизиться к татарской думбре. Калмыцкие думбры треугольные, очень похожи на балалайки. Казахские домбры каплевидной формы, поэтому скользкие. А татарская думбра имеет плоский корпус, и это очень удобно, особенно для новичков.

На думбре традиционно исполнялись песни, то есть это аккомпанирующий инструмент. Тюрки, наши предки, были кочевниками. И вот ты целый день скакал-скакал-скакал — тык, тыгыдык, тыгыдык, тыгыдык. Этот ритм у тебя уже сидит! И ты не можешь не использовать его в музыке, потому что он уже в твоей ДНК. И очень многие песни тюркских народов, в частности татарские, казахские, содержат именно этот ритм, основу: тык-дык-тык-дык-тык-дык-тык-дык. Традиционным остался строй — две струны, обычно они настраивались в кварту, «соль — ре». Это стандарт, база.

— А саз?

— Я не видел прямо каких-то упоминаний об этом инструменте в книгах. Хотя Геннадий Макаров писал, что прописывал партии саза в нотах. И несколько источников все же существует. Та же песня «Ты играла на своем сазе». И у того же Тукая есть стихотворение.

— «И, мөкаддәс, моңлы сазым, уйнадың син ник бик аз?»

— Вот эта строчка как раз таки говорит о том, что слово «саз» ассоциировалось, видимо, в татарской культуре с чем-то мелодичным. И возможно, в те времена, когда жил Тукай, этот инструмент еще существовал.

У саза не все ноты чистые, к которым мы привыкли. На нем находятся ноты между нотами. Вот, например, между нотами «ре-диез» и «ми» на пианино ничего нет, а на сазе есть — ниже, чем нота «ми», и выше, чем нота «ре-диез». Это называется четверть тона, дает другую краску.

Я хочу в будущем вывести саз, думбру на европейский академический уровень. Я хочу играть на сазе и Баха, и Паганини. Пока таких обработок у меня нет, но скоро будут. А пока играем татарскую музыку.

Есть еще кыл-кубыз. Вот это, по-моему, инструмент, который вообще практически не претерпел изменений. Обычное бревно, из него вырезают округленную форму, струны — из конского волоса, на смычке тоже конский волос. Здесь используется кожа, то есть у него есть мембрана. Наверное, это один из самых аутентичных инструментов.

А кубыз, который похож на варган, раньше делали из дерева. Потом появился металлический — металл дольше служит, а дерево быстро ломается.

Из духовых — курай, причем двух видов. Есть свистковый курай, а есть курай без свистка — тот, который сейчас обычно называют башкирским. Башкиры его сохранили и популяризировали. За это им надо сказать спасибо — сохранили инструмент, молодцы.

У татар я видел такие инструменты на старых фотографиях Макарова. Еще в прошлом веке, например, в районе Альметьевска на них играли. Брали камыш, тростник, борщевик — любое подходящее трубчатое растение, делали отверстия и играли.

— А татарский курай бывает короче, так ведь?

— Татарским кураем принято считать короткий курай. Сейчас он делается из металла, есть экземпляры из дерева. Его предок, конечно же, бессвистковый курай. И где-то в конце XIX века, я думаю, добавился свисток к татарскому кураю, и инструмент стал бытовать в татарском обществе. Так и закрепилось название — «татарский курай».

Из духовых была еще зурна. Ее делали либо из рога, либо брали тростник, а на конце было что-то вроде раструба. По звучанию и устройству это что-то похожее на русскую жалейку. Современная зурна обычно делается с металлическим наконечником. По типу звучания это что-то между трубой и гобоем.

Из ударных — понятно, барабан, бубен. Был еще дэф. Простая круглая рама, могли навешиваться кольца. На дэфе в основном играли руками. Его держишь в руке и играешь — зикры, народные песни, что угодно. Очень простой, очень древний инструмент: есть рама и кожа — все.

Натуральная кожа не любит влагу. Она размокает, и на нем становится невозможно играть. Его нужно подсушивать. Наши предки играли у костра. У костра собирались, барабаны сохли автоматически. На фестивалях я так и делаю — иногда сушу инструменты у костра.

— Танцы у костра не просто так, значит.

— Да, это все оттуда, все от костра идет. И в дэфе используется козья кожа. Это самая стабильная, самая распространенная кожа вообще для музыкальных инструментов.

— Это тюрко-татарский инструмент?

— Это прямо татарский инструмент. Дэф был у татар практически всегда. И название, скорее всего, идет от персидского языка, потому что, например, в Иране этот инструмент называется «даф». Это слово переводится как «круг».

Еще был давыл — «ураган». Он и звучит действительно как ураган. Это большой барабан, с двух сторон натянута кожа, и с двух сторон по нему играют палками. Обычно его вешают на шею. А когда таких барабанов несколько, звук действительно получается как гром.

Был ятаган — инструмент типа гуслей.

«Если говорить о татарской традиции, мне нравится такая логика: инструмент, который сделали здесь, на татарской земле, татарские мастера из местных материалов и на котором здесь играли, мы вполне можем считать частью татарской музыкальной культуры» Фото предоставлено Айдаром Абдрахимовым

«Музыкальные инструменты тюркских народов имеют отношение и к татарской музыке»

— Как вы считаете, можно ли вообще говорить о старинных инструментах применительно к современным народам?

— Мне вообще кажется неправильным обязательно делить: вот это татарское, а это башкирское, вот это наше, а это не наше.

Курай уже десятилетиями делят: чей он — татарский или башкирский? А почему он обязательно должен принадлежать кому-то одному? Похожие инструменты есть у разных народов. У арабов есть ней — по сути, очень близкий инструмент.

Почему курай башкирским называется? Потому что по телевизору на нем в основном башкиры играли. Банальная история. Они, во-первых, делают его, сохранили, и просто в медиа чаще представлены именно башкиры.

Если бы татары, например, тоже играли чаще, то его можно было бы смело называть татарским инструментом. Потому что кура растет как раз на границе территорий татар и башкир. И тот и другой народ мог спокойно его изобрести и играть на нем. И непонятно, кто был первым. Да и какая, в принципе, разница?

То есть я считаю, что это все тюркское. Музыкальные инструменты тюркских народов имеют отношение и к татарской музыке — у нас это все было. Татары все-таки кочевники. А сейчас уже вообще по всему миру живут, а раньше расселялись по большому региону.

Поэтому мне ближе понятие тюркских инструментов. Саз относится к тюркской традиции, был очень распространен у крымских татар, турок, туркмен. То же самое с кубызом. Варганы, кубызы — это все-таки инструменты, которые были распространены и на тюркских землях. Например, саха-якуты хомус считают национальным инструментом, это один из символов Якутии.

А если говорить о татарской традиции, мне нравится такая логика: инструмент, который сделали здесь, на татарской земле, татарские мастера из местных материалов и на котором здесь играли, мы вполне можем считать частью татарской музыкальной культуры. Если татарский мастер, всю жизнь живущий в Татарстане, срезал растение, сделал из него курай и играет татарские мелодии, почему он обязательно должен называть этот инструмент чужим?

То есть для меня важнее не спорить, кому принадлежит конкретная трубка или струна, а понимать общность этих традиций и при этом развивать свою.

— Кубыз кажется совсем простым инструментом.

— Но на нем тоже надо уметь, конечно, научиться играть. Тоже очень-очень старинный инструмент. Первые его прототипы делались вообще из дерева.

В Казани есть Фаниль, у него с отцом мастерская, они делают разные инструменты. И вот он мне недавно показал: «Смотри, какой был татарский кубыз». Это деревянная пластина, на которой вырезан небольшой язычок. К нему привязана веревка, и он игрался веревкой. Ты дергаешь веревку, держишь у рта, и получается звук. А мы уже привыкли к металлическому кубызу, где по язычку ударяешь пальцем.

Это удивительный инструмент — у него нет корпуса. Есть только рама и язычок. И здесь уже рот человека выступает в роли корпуса. Мелодия появляется за счет обертонов. Мы слышим только основной звук, но у этого звука есть много тонов, которые скрыты, и их можно подчеркнуть с помощью речевого аппарата — языком, горлом. Можно, произнося гласные, менять звуки. Говорю «ю», например, и играю. Меняются звуки, тембры, и из этих обертонов можно уже и мелодию строить. Очень интересный инструмент, звук у него необычный, самобытный.

Был деревянный кубыз, потом металлический. А дальше — гармонь, баян. По сути, тот же кубыз. Это уже европейские технологии: добавили мех, как в органе, воздух проходит через язычки, и получается характерный звук гармошки.

— Получается, в словах «татарская мелодия в тальянке» есть доля правды? Ее в каком-то смысле можно считать татарским инструментом?

— Можно сказать и так. Потому что варганы, кубызы — это все-таки инструменты, которые были распространены и на тюркских землях. Я думаю, что здесь вообще очень интересная история с развитием инструментов. В основе итальянской гармони — тальянки — лежит варган. Внутри много маленьких варганов. Просто вместо человека там мех дует: мех работает, клавиши нажимаешь, а в основе — варган.

Например, кыл-кубыз попал в Европу и со временем трансформировался в виолончель. Очень условно, очень грубо, но, скорее всего, история была примерно такой. Или наоборот, какие-то инструменты приходили к нам и здесь видоизменялись.

При этом я не хочу утверждать, что все обязательно пришло в Европу именно от тюрок. В Европе тоже жили мастера, и они вполне могли самостоятельно прийти к тем же решениям. Многое из того, что я сейчас говорю о происхождении и взаимосвязях инструментов, — мои догадки и наблюдения. Что-то мне рассказывали, что-то мы обсуждали с Макаровым и другими музыкантами, что-то я читал в книгах, видел в музеях. Кто-то со мной не согласен.

У турок была большая работа: они собрали тюркские музыкальные инструменты в одну книгу. Есть такой инструмент — киман. Он делался из тыквы: тыква, гриф и три-четыре струны. Играют на нем примерно как на виолончели. А если поставить современные металлические струны, звук получается очень похожим на скрипку — с закрытыми глазами практически не отличишь.

Киман и кыл-кубыз действительно очень близки по принципу к современной виолончели и скрипке. Татары в XX веке, когда у них уже появились скрипки, продолжали держать их так, как привыкли держать кыл-кубыз или киман: ставили на колено или между ног. То есть сохранялась привычка игры на традиционном инструменте.

— Почему татары так полюбили эту «итальянку» — гармонь?

— Потому что это универсальный инструмент. Татары стремятся к удобству, практичности, универсальности. Просто появилась удобная технология, и мы начали ею пользоваться. С гармонью произошло примерно то же самое. Когда она появилась, почему бы на ней не играть? На нее прекрасно ложатся наши мелодии, песни. Одна гармонь или один баян могут заменить целый ансамбль традиционных инструментов.

И баян у нас действительно очень сильно прижился. На моих лекциях, когда я спрашиваю: «Какой татарский инструмент вы знаете?», первым почти всегда называют баян. Хотя исторически он появился у татар значительно позже многих других инструментов. Но прекрасно, что он прижился. Итальянка, баян — пусть будут. Народ любит — значит, это уже часть нашей музыкальной культуры. Я совершенно не предлагаю от этого отказываться. Просто не одним баяном мы живы.

«На моих лекциях, когда я спрашиваю: «Какой татарский инструмент вы знаете?», первым почти всегда называют баян» Фото: «БИЗНЕС Online»

«В XX веке появилась привычная нам система школ, в том числе музыкальных»

— А как быстро можно научиться играть на этих инструментах?

— Вообще можно быстро научиться. Если хотите научиться, самый быстрый старт у вас получится на дэфе, на татарском курае и думбре. На татарском курае можно научиться играть за один урок какую-нибудь простую мелодию. Например, «Анису». Мои ученики довольно быстро начинают играть. За один урок детские песни можно выучить прямо смело. А дальше уже кто на что способен. И на сазе получается, хотя он сложный.

— А насколько вообще доступны такие инструменты? Есть ли в Татарстане мастера, которые их делают?

— Сейчас в Казани и Татарстане уже есть мастера, которые могут сделать практически весь спектр тюркских инструментов, о которых мы говорили. Я недавно составлял смету для своей школы: чтобы купить по четыре-пять экземпляров каждого вида, нужен примерно миллион рублей, может быть, чуть больше.

Кубызы стоят примерно 3–4 тысячи рублей, кураи — около 5 тысяч, дэфы — порядка 10–15 тысяч. Думбра может стоить 30–50 тысяч. С сазами сложнее: их пока приходится привозить из Турции, у нас их еще не делают. Но я надеюсь заняться и этим вопросом.

Скоро хорошая мастерская должна появиться у нас в Альметьевске, они закупают станки, оборудование, есть мастера, которые будут производить инструменты. Уже сейчас там делают хорошие ятаганы, неплохие дэфы и думбры. Они молодцы. У них есть серьезная поддержка «Татнефти», и видно, насколько быстро благодаря этому все развивается. В музыкальном колледже уже играют на этих инструментах.

Мне кажется, Альметьевск вообще уже можно назвать одним из центров тюркской, татарской музыки.

«Кубызы стоят примерно 3–4 тысячи рублей, кураи — около 5 тысяч, дэфы — порядка 10–15 тысяч. Думбра может стоить 30–50 тысяч» Фото: «БИЗНЕС Online»

— Если эти инструменты доступны, то почему мало кто играет на них?

— Это технический прогресс, его нельзя остановить. Мы же не разговариваем до сих пор по проводным телефонам. И так же с инструментами.

В XX веке появилась привычная нам система школ, в том числе музыкальных. За основу мы взяли европейскую систему и, соответственно, европейские музыкальные инструменты. У европейцев уже были фабрики, возможность обеспечить своими инструментами музыкальные школы. У нас такой возможности не было, и в этом смысле мы уступили.

Просто эти инструменты начали производить массово, и они стали более доступными. Конечно же, как конкурировать маленькому кураю с пианино, с роялем, который произвели, привезли, — и вот он, богатый инструмент, на нем все можно играть, под него можно и петь, и танцевать.

К счастью, отдельные экземпляры были сохранены: где-то в музеях, где-то их нашли, где-то традиция сохранилась. И мы можем все это видеть, слышать, и сейчас это восстанавливается и модернизируется.

Но у людей всегда остается тяга к аутентичному: а что было раньше? Как это звучало? Что мы потеряли? Давайте попробуем это сохранить.

— А зачем вообще сегодня все это популяризировать? Что это нам дает?

— Мне кажется, это помогает понять, кто мы такие. Сейчас ведь очень многие стали интересоваться своей родословной, делают семейные древа, ищут предков. Людям важно понять: кто я, кем были мои предки, почему я татарин? Это тяга к пониманию самого себя. И, мне кажется, это нормальная, здоровая история.

Вот с этими инструментами у меня похожее ощущение. Когда я играю на варгане и эти вибрации проходят через меня, мне это почему-то ближе и понятнее, чем какие-то очень сложные академические вещи. Академическая музыка — это прекрасно, но там многое идет от ума. А здесь — от чего-то естественного. Такое звучание, такие тембры человеку, наверное, в каком-то смысле ближе. Как босиком по траве пройтись.

Старинная, традиционная музыка может быть простой, но она не примитивная. Татарские народные песни, конечно, проще сонат Бетховена. Но нам они понятнее, ближе. При этом их тоже нужно уметь услышать, понять.

Сегодня музыкант сразу бежит в профессиональную студию: надо все записать идеально, чисто, стерильно. А мы можем выйти на сцену, где-то ошибиться, где-то инструмент чуть поплыл, где-то нота оказалась неидеальной. Но в этом есть жизнь.

Я недавно в Тарусе попробовал настоящее козье молоко. Оно непривычное, сначала даже может не понравиться. Но ты понимаешь: вот оно, настоящее молоко. Не стерильное, не одинаковое. С музыкой то же самое. Сначала человек может услышать традиционный инструмент и подумать: «Что вы тут вообще играете?» Потому что он привык к баяну — тот звучит красиво, ровно, богато.

Ну музыка — это, конечно, не язык, не первостепенный инструмент общения с людьми. Но недавно я открыл для себя интересный подкаст: Александр Пушной, знаете, вел передачу «Галилео». И вот они рассуждали на тему музыки. Мне очень понравилась одна идея. Если существуют какие-то другие миры, пришельцы, цивилизации, у них все может сильно отличаться. Но даже если у них другой воздух, музыку они будут воспринимать также. То есть, хотите верьте, хотите нет, волна, звук у них будут звучать точно так же. Возможно, они как-то по-другому это услышат. Но если мы приедем к ним на планету и услышим у них пианино, мы поймем, что это пианино. И это очень удивительно. Это меня так вдохновило, и я понял, что все-таки музыка — это действительно международный язык общения.

И почему это нужно знать? Это опять же про самоидентичность в какой-то степени. Инструменты есть, они относятся к нашей культуре, они у нас были. И мелодии, песни, которые на них исполнялись и исполняются, мы должны знать просто как дважды два. Потому что это про нас. Это про татар.

Если ты хочешь называть себя татарином и считаешь себя причастным к татарской культуре, нации, то ты должен хотя бы базово знать язык, музыку, каких-то важных деятелей, важные литературные источники, исторические события. Тогда ты действительно проникаешься и можешь считать себя частью этого общества.

Вот этим я, собственно, и занимаюсь. Я больше через музыку это распространяю. Учу язык, вспоминаю его, изучаю историю. Мне это интересно, я считаю себя частью этой культуры и хочу больше погружаться. Просто мой профессиональный язык — это музыка, инструменты.

У меня даже была дилемма, когда я учился в консерватории. Мы там писали разные сочинения. Нужно было написать фугу. Фуга — это многоголосное, сложное произведение, которое писал Бах. Он в этом, пожалуй, лучший, написал их больше всех.

И вот я пишу стандартную фугу на европейской гамме — и у меня не идет. Ну не пишется, и все. Не могу. Добавляю пентатонику, начинаю писать фугу на татарский лад — и все идет как по маслу. За один вечер пишется сложное сочинение. Я не знаю, как это объяснить, но у меня это так работает.

И ты не можешь быть татарином, если не знаешь хотя бы одну татарскую песню. Это базовые вещи, настройки каждого человека.

«Сейчас уже чуть ли не на каждой второй большой свадьбе хотят традиционный ансамбль»

— А что сейчас вообще происходит с традиционной музыкой? Если сравнить с тем, что было 10 лет назад, есть движение вперед?

— Да, подвижки есть. Я могу говорить за последние 5–6 лет, с тех пор как сам начал этим заниматься. Раньше мне казалось, что всего этого вообще нет. Потом я понял, что история уже существовала до нас. Наверное, примерно с 2010 года в Казани это направление стало заметно развиваться. Тот же Алмаз Асхадулин давно таким занимается. А Геннадий Михайлович вообще продвигает эту историю уже много лет.

То есть все это было и есть, просто раньше существовало довольно локально. Сейчас появились и другие возможности, в том числе финансовые. Стало больше фестивалей, проектов. Куда ни приедешь — выступают музыканты из других регионов, привозят артистов из других стран. В самой Казани уже появляются новые коллективы.

Пока в Казани не так много коллективов, которые профессионально играют именно такую музыку. Музыкантов, которые хорошо разбираются в традиционных инструментах, еще мало. Большинство по-прежнему находится в академической парадигме. И академическая школа — это действительно круто, бесспорно. Но одновременно растет интерес и к другому.

Сейчас уже чуть ли не на каждой второй большой свадьбе хотят традиционный ансамбль. Мы часто там выступаем, вижу и других коллег. Почти каждое крупное мероприятие в Казани так или иначе обращается к этнической, татарской, тюркской теме. Без этого уже сложно представить многие фестивали.

Фестивалей, где присутствует этномузыка, уже десятки: «Каракуз», «Крутушка», «Печән базары», «Дәртфест», разные мероприятия в Елабуге, фестивали лучников. И почти везде присутствует такая музыка.

— А что нужно делать, чтобы традиционная музыка действительно развивалась?

— Традиционные инструменты можно вернуть и в музыкальное образование. Я бы хотел, чтобы через пять лет в каждой музыкальной школе были не только фортепиано и хор — пусть и они, конечно, остаются, — но еще и курай, думбра. Чтобы дети их изучали.

Вот в Казахстане идешь — каждый второй ребенок с думброй направляется в музыкальную школу. Каждый казах знает «Адай». Я думаю, у нас тоже такое возможно. Производственные мощности уже постепенно позволяют обеспечить музыкальные школы республики нужными инструментами. В колледжах появляются специалисты.

Я сам преподаю, преподают мои друзья, коллеги, мы этим занимаемся. Думаю, через 5–6 лет появятся специалисты, которые смогут поехать в музыкальные школы и учить детей. Сейчас пока не хватает людей, преподавателей, но интерес есть, поддержка тоже есть.

Кто знает, может быть, через 5–10 лет в Татарстане каждый будет хотя бы знать курай, думбру, уметь на них что-то сыграть. Это достаточно доступные инструменты. А для тех, кто захочет идти дальше, пространство для фантазии вообще бесконечное.

«Фестивалей, где присутствует этномузыка, уже десятки: «Каракуз», «Крутушка», «Печән базары», «Дәртфест», разные мероприятия в Елабуге, фестивали лучников. И почти везде присутствует такая музыка» Фото: «БИЗНЕС Online»

— Когда мы увидим вас на «Татар җыры»?

— Не знаю. Это же не от меня зависит. Я двигаю свою историю. Когда организаторы начнут смотреть чуть шире, искать в том числе исконно татарские вещи, может быть, мы с ними и познакомимся. С удовольствием мог бы что-нибудь для них написать или выступить там со своим коллективом.

— А у вас самого какой следующий шаг?

— Сейчас я как раз собираюсь идти с новой инициативой. Хочу организовать музыкальную школу тюркской музыки.