«Пришло время уважать Восток и его древнюю культуру, а не Америку, появившуюся всего 300 лет назад»

Александр Акилов: «Если все уладится, дай бог, у меня есть мечта посетить Иран. Посмотреть эту красоту, пожить какое-то время, посочувствовать народу»

«Почему наш враг такой серьезный и мы никак не можем с ним совладать? У нашего врага главное оружие — отсутствие совести»

— Александр Кузиевич, первые зрители вашей выставки в «БИЗONе» описывают ее как нечто терапевтичное — пространство спокойствия, своего рода остров, к которому можно причалить, чтобы замедлиться и услышать себя. При этом у вас есть такие работы, как картина «Хор», — в политической плоскости, в которой проводятся параллели с ситуацией в Иране. Чувствуете ли вы давление повестки? Насколько вам важно работать на актуальные темы?

— На актуальные темы я никогда не писал картины. События в Иране наводят нас на эти размышления. Меня больше интересует вечность. Мы сейчас разговариваем с вами, а какой-то старик в горах хворост собирает, девочки у воды посуду моют или просто разговаривают. Это вечность. Актуальность быстро меняется: сегодня одно, завтра другое.

Хотя, конечно, то, что происходит в мире, не может не затрагивать. Если все уладится, дай бог, у меня есть мечта посетить Иран. Посмотреть эту красоту, пожить какое-то время, посочувствовать народу. Это великий древний народ, который не стал подстраиваться, как остальные.

— И все же ваше творчество не сквозит тревогой…

— К сожалению, нас не ждут прекрасные времена в связи с обостренной политической обстановкой, но хочется верить в лучшее. Заметно, что православная и мусульманская религии объединяются в эти непростые времена. Нашей стране хватило ума пойти именно этим путем, а не лезть в «цивилизованный мир». Как ни странно, в нашей стране знают европейскую культуру лучше, чем сами европейцы. А вообще, стремление к познанию всемирной культуры — это очень важно!

— Есть такая крылатая фраза «Любовь спасет мир». А что может спасти мир на данном этапе исторической действительности?

— Так же — красота и любовь спасут мир. Есть неверующие люди, на которых верующие снисходительно смотрят. Ну вы объясните им, что Бог — это хотя бы твоя совесть. Почему наш враг такой серьезный и мы никак не можем с ним совладать? У нашего врага главное оружие — отсутствие совести. Посмотрите, что происходит в Иране — разрушаются памятники архитектуры мирового масштаба. Иранцам есть за что воевать — у них великая культура. А в Израиле за последние 80 лет ни одного художника, музыканта и писателя не появилось. Вы же гениальные люди, евреи! Исаак Левитан, Марк Шагал великие! А вспомните, сколько в СССР за 80 лет было художников — не перечислить. Поэтому сейчас и складывается такая ситуация. Я слышал такую фразу: Иран играет в шахматы против Америки и Израиля, а те играют в покер. Шулеры. Как можно решить этот вопрос, когда ты постоянно играешь с шулерами и пытаешься честно играть?

При этом все говорят о политике, ресурсах, но мало кто задумывается о культуре. Обратите внимание, уничтожают древние культуры — Ирак, Сирия, Египет, Иран и так далее. Американцы, которым 300 лет, как сопливый подросток, пытаются руководить всем миром. И если раньше в политике, допустим в Европе, были неординарные личности, то сейчас плебеи.

— В вашем творчестве чувствуется синтез Востока и Запада. Почему для вас это важно?

— Наверное, по той причине, что это никогда и не разделялось. Границы нет, ее придумали политики. Не зря говорят — Евразия всегда была едина. Если называть третью столицу России после Москвы и Санкт-Петербурга, ею должна быть Казань — граница между Востоком и Западом, где объединяются оба мира. Пришло время уважать Восток и его древнюю культуру, а не Америку, которая появилась всего 300 лет назад на чужой культуре.

«Прелесть живописи в том, что не нужно ничего говорить. Ты просто подходишь, смотришь, понравилось или нет»

«Стоит только убрать технологии, и останется главное: живопись, книги, музыка, кино»

— Была ли в вашей жизни точка невозврата, когда вы окончательно осознали себя художником?

— Честно говоря, я с детства шел в этом направлении, пусть и не осознавал себя как художник. У меня были очень добрые родители, которые поддерживали и не ограничивали. Наши родители нам все позволяли, помогали устраиваться в жизни, и это многое определило.

— Вашим главным источником вдохновения является Таджикистан. Как часто вам удается возвращаться на родину?

— Стараюсь приезжать хотя бы раз в два года, чтобы увидеться с близкими. Разбросало всех по разным уголкам мира, но, когда я возвращаюсь в Таджикистан, мы снова собираемся за одним столом. Вообще, я уже много лет живу в своеобразном «шпагате» между Москвой, Душанбе и Германией, где сейчас моя семья — жена, дети, внуки.

— Ваши родители участвовали в строительстве Душанбе. Вы помните, как это было?

— Это была удивительная история. Моя мама, Ольга Васильевна, русская, приехала в Таджикистан в 1939 году по комсомольской путевке. Красавица, умница, будущий врач. Она быстро выучила таджикский язык и, несмотря на возможность остаться в городе, уехала работать в отдаленные кишлаки предгорий Памира, чтобы лечить людей там, где помощь была нужнее всего. Позже она работала в больнице в Гарме. Ее очень любили и уважали местные жители, называли «дохтур Лола». Лола по-таджикски значит «цветок».

Отец, Кузи Акилович, был человеком известным в республике — он воевал с басмачами, с оружием в руках защищал народную власть, участвовал в строительстве Памирского тракта, вложил огромные силы в развитие родного края. Когда родители познакомились, то уже вместе продолжили работать на благо Таджикистана.

— Есть ли у вас мастерская на родине или работаете только в Москве?

— Когда-то пытался обустроить мастерскую в Душанбе, но это сложно при моем ритме жизни. Меня все время тянет в дорогу, за пределы города. Последний раз, например, мы были на Памире. Я беру камеру и снимаю все, что цепляет взгляд, — собираю материал для будущих произведений. Чтобы полноценно работать на месте, нужно осесть хотя бы на полгода. А приезжать на месяц-два и запираться в квартире… зачем?

— Каким для вас как для художника видится родной край?

— В прошлом году при поддержке фонда Марджани мы выпустили фотоальбом «А воспоминаниям нет конца…» со снимками Душанбе 1970–1980-х годов. Тогда мне просто хотелось запечатлеть ускользающее состояние души, но со временем фотографии превратились в настоящую летопись. Я посвятил книгу родителям и тому поколению, которое в трудные времена построили город-сад — Сталинабад. К нам тогда приезжали со всего Советского Союза и удивлялись: «Откуда у вас такие красивые люди? Откуда такой красивый город?» Таким он и остался в моей памяти.

Мое любимое состояние природы — это сумерки. То самое почти неуловимое мгновение, когда солнце уже ушло, а ночь еще не вступила в свои права, есть магический час, когда можно попасть в прошлое. В это время происходит что-то необъяснимое: идешь по улице и будто перемещаешься на 50 лет назад: те же сады, тот же арык, те же силуэты людей в национальной одежде. Это почти кинематографическое ощущение, но в кино такой момент поймать сложно — он слишком хрупкий и быстротечный.

Прелесть живописи в том, что не нужно ничего говорить. Ты просто подходишь, смотришь, понравилось или нет. Либо картина заставит тебя вернуться, повесить ее в своем доме, чтобы дети и внуки смотрели, либо нет. Или вечность, или мгновение. Живопись — самый деликатный вид искусства. И при всей цифровой суете сегодняшнего дня — звонках, изображениях, бесконечном потоке информации — стоит только убрать технологии, и останется главное: живопись, книги, музыка, кино. То, что и есть наше настоящее наследие — и духовное, и материальное.

— Я заметила, что вы намеренно опускаете мелкие детали в пейзажах: памирские горы очень «мягкие», на них нет деревьев, острых скал и склонов…

— Я всегда стремлюсь к обобщению. Избыточная детализация, особенно на заднем плане, разрушает монументальность образа. Художников, обращавшихся к горной теме, не так много. Можно вспомнить горы Николая Рериха, Рокуэлла Кента, среднеазиатских художников. Фотография, конечно, способна зафиксировать природу во всей полноте, но даже ей трудно «охватить» горы: они слишком великие и древние, их не так-то просто постичь визуально.

«Избыточная детализация, особенно на заднем плане, разрушает монументальность образа»

— В чем выражается магический реализм вашего творчества и как разгадать секреты живописи? Знать контекст?

— Зрители часто задаются вопросами: куда идут люди по переходам через арык на картине «В ночь» и почему именно в это время суток? О чем шепчутся девушки в работе «Секрет»? Что ищут бабаи на холсте «Поиск»? Вы знаете, это не мои загадки и не мне отвечать на вопросы. Когда я сам ломаю голову над тайной, мне интересно работать. Если заранее знать ответ, то зачем тогда писать? Горы и стены древних кишлаков могут рассказать куда больше, я лишь запечатлеваю состояние.

— Насколько важна для вас литературная или философская основа при создании образа?

— Когда начинается работа, ты не знаешь, к чему ты придешь. У меня нет стандартного сценария, я не знаю, куда меня потянет в процессе работы. Порой результат получается гораздо интереснее, чем ты планировал. Заранее задуманный литературный герой, драматургия — для меня это неинтересно.

— На выставке представлены не только ваши картины, но и документальный фильм. Как долго вы собирали материал к нему?

— Я такой жадный до изображения (смеется)! Практически не расстаюсь с камерой. На самом деле материала накопилось столько, что фильм мог бы быть гораздо длиннее. Но даже в этой версии есть много живых, подлинных моментов — зачастую совершенно случайных, пойманных на лету. Как только что-то происходит — раз! И камера в руках. Куратор выставки Мария Филатова настояла, чтобы хотя бы часть этих хроник вошла в экспозицию, поскольку зрителю важно почувствовать контекст. Конечно, картины можно воспринимать без привязки к месту и времени, но определенное знание и понимание происходящего создает роскошную атмосферу. Музыка и живые голоса в фильме становятся продолжением живописи.

— После окончания художественного факультета ВГИКа вы могли пойти в кино. Почему выбрали другой путь?

— ВГИК мне многое дал. В те годы он был покруче Суриковского института — настоящий пионерский лагерь для творцов. После выпуска мне предлагали сотрудничество большие люди в кинематографе, но я отказался из-за своего юношеского максимализма — не хотел, чтобы кто-то мною командовал. Я привык ориентироваться только на собственное мнение, поэтому выбрал станковую живопись.

— Какими культовыми режиссерами вдохновляетесь?

— Советское кино XX века — это мощнейший историко-культурный пласт, которым мы должны гордиться. Я могу 150 фильмов назвать, если хотите. Классика для меня — «Иваново детство» и «Андрей Рублев» Андрея Тарковского, документальные фильмы Сергея Эйзенштейна. Кстати, мой преподаватель работал художником во всех его картинах, а нас учил внутренней киношной кухне — очень этим горжусь. «Долгая счастливая жизнь» Геннадия Шпаликова, «Живет такой парень» Василия Шукшина, «Я шагаю по Москве» Георгия Данелии, «Баллада о солдате» Григория Чухрая — шедевры советского кинематографа, очень душевные и понятные сердцу фильмы. Еще отмечу «Братьев Карамазовых» Ивана Пырева, который скоропостижно скончался и не смог доснять фильм. Его потом доснимали Кирилл Лавров и Михаил Ульянов. Можно долго перечислять. Это мощнейшая страница великой страны.

Дервиш с Памира: как Александр Акилов перенес магическую реальность в «БИЗОN»

«Научно-технический прогресс дал и плюсы, и минусы. Сейчас все смешалось: хорошее и плохое — как будто смешали дерьмо с клубникой»

— На ваших полотнах можно увидеть не только пейзажи, но и множество персонажей. Это реальные люди?

— Человеку, который никогда не был в Советском Таджикистане, мои работы могут показаться выдумкой. Но все это подлинная жизнь: спящие старики, девушки, гуляющие в национальных одеждах. Кстати, национальную одежду носят и сейчас — это неотъемлемая часть местной культуры.

Иногда на улочках Душанбе в моих картинах появляется мудрый бабай в фиолетовом чапане — то дремлет посреди аллеи, то куда-то бредет. Некоторые сюжеты навеяны фотографиями: я много снимал протяженные арыки — каналы с чистой водой, где дети раньше запускали кораблики, женщины мыли фрукты, а осенью по воде плыли листья — незабываемая красота. Однажды я увидел, как русские бабушки идут на Пасху в православную церковь. И эта сцена тоже стала картиной. Работа «На праздник» заметно отличается цветовой гаммой от остальных: она теплее, солнечнее, наполнена золотистыми бликами. А недавно в ней вдруг начали проявляться синие оттенки, словно картина живет своей собственной жизнью!

На выставке есть работа «В картине», где изображены две девушки, любующиеся искусством. Одна из них моя дочь. Смысл в том, что обычно люди живут в какой-то суете, а потом приходят, например, в Третьяковскую галерею и вдруг забывают о проблемах, погружаются в мир искусства и красоты.

«Человеку, который никогда не был в Советском Таджикистане, мои работы могут показаться выдумкой. Но все это подлинная жизнь»

— Как думаете, что будет с искусством? Лет через 10 нам нечего будет созерцать?

— Научно-технический прогресс дал и плюсы, и минусы. Сейчас все смешалось: хорошее и плохое — как будто смешали дерьмо с клубникой. И нужно буквально из этой массы пинцетом вытаскивать что-то ценное. В интернете — настоящая помойка. Но среди этого есть умные люди, хорошие художники, писатели. Просто их мало, и они неизвестны. В 1960–1970-х была интересная музыка. А потом — раз, и все закончилось. Сейчас ни в Америке, ни в Англии, ни у нас, по сути, нет такого уровня. Наша эстрада — это позор. Я телевизор по праздникам не смотрю. Смотришь — и видишь безобразие. А дети сидят и смотрят на это с восхищением, родители аплодируют. Вот так вкус и формируется.

Реклама тоже действует на людей, особенно на детей. Она незаметно проникает в сознание. Я помню время, когда в Советском Союзе рекламы вообще не было. Первая реклама появилась, когда приезжали канадские хоккеисты. Тогда всем было просто любопытно ее увидеть. А потом это стало нормой, и теперь весь мир от этого страдает. Торгаши управляют миром. Что уж говорить об искусстве, когда на первом месте деньги и реклама. Безвкусица, дурь. Не подготовлены дети в этот мир выходить.

— Разве предыдущие поколения были подготовлены?

— Я человек послевоенного поколения, родился в 1951 году. И хорошо помню, как жили люди после войны: в семьях было уважение друг к другу, на свадьбах пели за столом, создавали крепкие семьи. Люди ценили жизнь, потому что страна потеряла 27 миллионов человек, все видели ужасы войны. Сейчас, к сожалению, многое из этого утрачено. Хотя, конечно, все зависит от воспитания. Если молодой человек подготовлен, если он понимает, как противостоять всему этому потоку низкопробной культуры, тогда все нормально. И ведь есть примеры.

— Где тогда для вас проходит граница искусства? Есть ли точка, после которой это уже что-то другое, возможно, не плохое, но другое?

— Настоящий художник, музыкант или писатель работает не ради денег. Он может вообще ничего не получать и продолжать заниматься своим делом. Вот я говорю о себе: даже если мне не будут платить, не будет никакого внимания, я все равно буду работать. Потому что иначе не могу. Более того, это даже помогает мне в психологическом смысле. Работаешь — и все становится на свои места. Сегодня не получилось, завтра не получилось, но ты продолжаешь. Упираешься и в итоге достигаешь результата. Важно двигаться вперед: то, что сделал вчера, сегодня сделать лучше, а завтра — еще лучше. А сегодня часто происходит наоборот: сначала хотят обеспечить себя, а потом уже левой ногой на холсте что-то мазать, чтобы бизнесмен, который ничего не понимает в этом, купил эту картину.

Единственный путь в искусстве, науке и культуре — это учиться, учиться и учиться. Нужно решать трудные задачи, это интересно, это бесконечность… Все великие мастера жили этим. Многие из них бедствовали, но создавали шедевры. В искусстве нет конечной точки. И для этого нужен не только труд, но и высокий уровень интеллекта. Все великие художники — это мои учителя. Я не могу сказать, что учился у кого-то одного. У каждого берешь понемногу. Это начинается с детства. В школе у нас висели репродукции: «Золотая осень» Левитана или «Утро в сосновом лесу» Шишкина. Это, может, сейчас смешно. Но именно с этого начинается восприятие искусства.

«Человек с детства живет в мире фантазии: сказки, образы, воображение. Это формирует ощущение чего-то возвышенного, интересного, живого. Потом человек взрослеет и начинает понимать, что мир бесконечен»

«Бог не дал творческих данных искусственному интеллекту. Бог создал человека»

— У вас были выставки во Франции, США, Великобритании и других странах. Как сейчас с международной деятельностью?

— Наши работы возили в разные страны — мы участвовали в групповых выставках как молодые художники, были стипендиальные программы. Картины разошлись по разным музеям и коллекциям. Но, честно говоря, я не считаю, что этим стоит особенно гордиться. К этому нужно относиться спокойно.

— Какие у вас еще выставки планируются в ближайшее время?

— Я человек не пробивной. Сам себя не продвигаю, не рассылаю работы, не навязываюсь. У меня есть сайт, и через него иногда выходят люди, предлагают участие в выставках, проектах. Что будет в будущем — время покажет.

— Ваши картины хранятся в том числе в Третьяковской галерее, например «Прогноз погоды». Сейчас там много ваших произведений?

— Был юбилей Таджикистана в Москве, на Кузнецком мосту проходила большая выставка. Туда привезли работы многих художников, и Третьяковская галерея официально приобрела две работы: мою («Осенний пейзаж») и Сабзали Шарипова. Это был 1992 год.

Были и другие приобретения Третьяковской галереей: небольшие работы покупались, передавались в разные музеи. Например, одна из моих работ оказалась в доме-музее Левитана в Плесе, что-то отправляли в Сочи, что-то — в подмосковные музеи, через министерство культуры. А работа «Прогноз погоды» до сих пор упоминается и иногда экспонируется.

У меня живопись преподавал Борис Неменский. Ему сейчас 103 года. Он прошел войну, дошел до Берлина — человек серьезный, уважаемый. Он написал мой портрет еще в молодости, когда я у него учился. И этот портрет позже приобрела Третьяковская галерея.

— Сегодня, когда многое создается с помощью искусственного интеллекта, потребность в настоящем художественном слове не пропадет?

— У искусственного интеллекта много плюсов, но он должен быть твоим лакеем, слугой. Когда этот лакей начинает хитрить и обманывает своего хозяина, то это уже опасно. Потому что Бог не дал творческих данных искусственному интеллекту. Бог создал человека. Да, он болеет сейчас. Надо лечиться. Ничего не поделаешь.

Вы знаете, у людей, к счастью, до сих пор остается одна важная вещь — сны. Мы видим разные сны: красивые, тревожные, странные. И слава богу, до этой области никакой ИИ не доберется. Это нечто, что невозможно до конца объяснить или воспроизвести искусственно. Человек с детства живет в мире фантазии: сказки, образы, воображение. Это формирует ощущение чего-то возвышенного, интересного, живого. Потом человек взрослеет и начинает понимать, что мир бесконечен. Ему хочется самому что-то открыть, пройти свой путь, а не просто нажать кнопку и получить готовый ответ. Сейчас же многие привыкают к тому, что любую информацию можно мгновенно найти. Но важно не только получить ответ, а самому дойти до него. Посмотрите: люди не знают элементарных вещей — географию, историю. О литературе я уже не говорю.

Возьмем кино. Над фильмом работает огромное количество людей: режиссер, оператор, художник, актеры, композитор. Это сложнейшее искусство. И что в итоге? Его смотрят в маленьком «спичечном коробке». То же самое с картинами великих художников. Люди говорят: «Я видел эту картину в интернете, зачем идти в Третьяковскую галерею?» Времени нет у молодежи, обратите внимание. Чтобы понять линию, нужно лет 20 рисовать. Рисунок, живопись, композиция — это годы труда. Нужно изучать анатомию, форму, линию. Это сложный, долгий путь. И только через это приходит понимание, что такое линия, цвет, гармония. У человека появляется вкус.

Свобода — это хорошо. Но без профессиональной базы она превращается в дилетантство. Есть, конечно, самородки, люди без образования, но с природным талантом. Но это единицы на тысячи. А когда каждый говорит: «Я и так художник, учиться не нужно» — это проблема. Тогда стирается граница между настоящим искусством. Я всегда привожу пример: вы пойдете лечиться к врачу без образования или к профессионалу? Ответ очевиден.

Когда я учился в институте, у нас преподавали выдающиеся люди. Например, искусствовед Михаил Алпатов — крупнейший специалист по Ренессансу, его книги ценили даже в Италии. Это была фигура мирового уровня. Русское искусство у нас преподавал Алексей Третьяков — тоже серьезный специалист, который глубоко знал предмет. У нас также преподавал художник Иосиф Шпинель, работавший с Сергеем Эйзенштейном. Это был колоссальный опыт: слушать человека, который непосредственно участвовал в создании великого кино. К сожалению, таких людей уже почти не осталось. Такие фигуры формируют мышление. И сегодня мы во многом страдаем от того, что подобных масштабных личностей нет.

— Чтобы завершить нашу беседу на позитивной ноте, поделитесь своими впечатлениями о выставке, о Казани?

— Казань — это замечательный город с древней историей. Мне очень понравилась местная публика. Люди охотно идут на контакт и понимают друг друга. Здесь я в очередной раз почувствовал, что Россия — мощная, большая страна. Как раз в это время был праздник Навруз. И было видно, как люди разных традиций — православные христиане и мусульмане — объединяются в хорошем смысле. Это очень важное ощущение. Люди понимают, что происходит. Потому что в истории уже было время, когда русские, татары, башкиры, узбеки, таджики и многие другие народы во время Великой Отечественной войны вместе сражались на стороне Советского Союза. Это важно помнить. Сейчас надо сплотиться и жить как раньше — с добром, совестью и любовью друг к другу. И не забывать об искусстве.

Человек дороги и художник сна: путешествия, «изгнание» и боль в живописи Александра Акилова